Макс Акиньшин – Сборник рассказов (страница 30)
Вода с крыши кап-кап.
Падают на землю капли. Еще мама сказала, что в следующий раз привезет из Турции настоящего турка. Но волк резко против. Мы с ним обсуждали. Он отряхивает воду с мокрой шкуры и говорит, что ему достаточно Охотника. И так жизни нету, и прохода не дают. Если мама привезет турка, то он уйдет к Бабушке насовсем. Там они будут протестовать. Запрут дверь, и будут протестовать. А я знаю, как они будут это делать: нарды, растирка для ног и бесконечные разговоры о том, как было хорошо совсем недавно. Но мне кажется, что совсем недавно тоже был дождь. Он был всегда и длится бесконечно, сыпется с хмурого неба.
Вода с крыши кап-кап.
Много воды сегодня. Почти так же как вчера. А завтра будет еще больше, мне кажется. Вот Бабушке понравится протестовать, ведь она всю жизнь протестует. И ссорится с мамой. Почти всегда, когда они встречаются. Волк говорит это наследственное, они два сапога пара. А потом смеется своим странным перхающим смехом. Он радуется, потому что выиграл у Охотника сапоги в карты неделю назад. А дне недели назад- ружье. Теперь Охотник у нас наследственный слабоумный. Во всяком случае, волк его так называет. Его прадед тоже проиграл сапоги, и дед, и отец. Охотник ходит по лесу в носках и постоянно сморкается и чихает. Говорит, что так он охотится. А иногда заходит к Бабушке пропустить стаканчик растирки и погреться. И чихает сидя за столом так оглушительно, что Бабушка вздрагивает.
Вода с крыши кап-кап.
Ноги разъезжаются по мокрой глине. Идти в лесу тяжело. Передвигаешься маленькими шажками, словно по льду. И быстро устаешь. В этом случае я сажусь на пенек и ем мамины пирожки. А настойку не пью, я ведь не умею дышать жопой. И так длится день за днем, год за годом. А мне всегда восемь лет и у меня красная шапочка.
И вода с крыши- кап-кап. Грустно.
РОМАНИЯ МАРЕ! (2020)
Утром в деревню Гугуцэ вошли танки. Ну не то, чтобы танки. Танк. Один. Серое сооружение в оспинах, с белым крестом на башне, из которой торчало нечто худосочное.
— Немцы! — ахнул владелец продуктового ларька Димитру и бросился продавать дело Дорелу Мутяну. А Гугуцэ, глянув вслед мелькающему пятками земляку, вернулся к рассматриванию лязгающей гусеницами железяки. Исторгнув из зада клуб черного дыма, та лихо подъехала к небольшой площади в центре деревни, где остановилась, покачиваясь.
— Вьетиле сфинци, фечоара Марйя! — воскликнула баба Родика, несшая помои из школьной столовой. — Алеманы!
Сказав это, она затрусила по дороге. Из ее ведер на волю плескалась жижа, украшавшая темными разводами желтую пыль. В ближайших домах за остановившейся машиной и забегом наблюдали многочисленные внимательные глаза. Не каждый день в деревню входили танки, да и время было обеденное, и на огородах никто не копался.
Быстрее всех сообразил, что происходит- тощий Дэриэл Бротяну, двоюродный дядя Гугуцэ, уже через пару минут он появился на улице перевязанный белым полотенцем, приданным старшей дочери. В руках храбрый молдаванин держал кувшин с вином и пару помидоров.
Люк в башне со скрипом откинулся и закачался на пружинах. Затем из железного чрева выползла долговязая фигура в коричневой потрепанной форме, на голове которой гнездилась заляпанная голубой краской монтажка.
— Романия маре! — хрипло воскликнул пришелец и вздернул сжатый, вымазанный черным кулак.
— Чего? — не понял Гугуцэ.
— Великая Румыния, — уточнил Бротяну, семенивший мимо с хлюпающим кувшином.
— Ай- ле, ай-ле — загомонила собирающаяся толпа. Из танка показались еще двое и в селе Гугуцэ начались большие перемены.
Танк, как пояснил Буреску — его командир, был лишь первой частью громадного румынского войска, намеренного восстановить справедливость. В былые времена Великая Румыния простиралась от Индийского океана на юге и до Северных морей где-то там далеко. Все вокруг было румынским — моря, долины, пустыни и леса.
— Великая Румыния, — вещал он, закатывая глаза, — вот идея, ради которой вы все обязаны жить! Как верные солдаты, мы должны быть рады стоять под ее знаменами в решающей битве, которую когда-нибудь знала человеческая история!
Из люка выдернули пару охапок красно- желто- синих флагов. Гугуцэ обрел один.
— Клянитесь! — страшным голосом потребовал Буреску.
— Клянемся! — одиноко кукарекнул Бротяну, остальные ошеломлено молчали.
— Клянитесь! — повторил Буреску и похлопал по стволу танковой пушечки.
— Э-кхе, — выдохнула толпа и взметнула флажки.
— То-то, — назидательно произнес танкист и, укусив помидор, присел на броню. Молдавское полотнище, скучавшее на флагштоке у управы, быстро испарилось. А солнце поменяло цвет.
Последующие два дня были посвящены выбору примара. Бывший примар Антип Кучару ходил по селу понурый и спрашивал у каждого встречного — «Разве я не румын? Разве я не поклялся?». Земляки отворачивались что-то бормоча. Власть она того, власть она меняется. Сегодня кланяешься одному, а завтра другому. Сегодня правишь, завтра почесываешь зад с отпечатком тапка. Равновесие! Что остается делать простому человеку? Только бормотать что-нибудь.
В довершении всех его бед, у Кучару отобрали старенький уазик, забытый в селе солдатами москалями. Машина теперь стояла у дома двоюродного дяди Гугуцэ, взявшего на себя обязанности временного старосты.
— Романия маре! — приветствовал тот сельчан, пыля по главной улице.
— Ай-ле, — выдыхали они и прятали гусей.
— Романия маре, мамалыга наре, — философски сообщил дядя Ион — большого ума человек. В позапрошлом году он клал плитку у профессора в Москве и смог обмануть того почти на двадцать квадратов. «Ай-ле!» — восхищались соседи, рассматривая уличный нужник дяди Иона. Тот был обложен красивой плиткой, а по периметру смердящего отверстия аккуратно тянулись рантики с выдавленными оранжевыми петухами. Такого не было ни у кого. И гордый хозяин никому не разрешал пользоваться творением своих рук, сам же засиживался в нем в редкие свободные дни. Там, около двери, хранились областные газеты и банка трубочного табаку.
Лишь зимой Ион Густяну берег свой кафельный храм и ходил по нужде к односельчанам. Конечно, если не лежал в районной больнице, залечивая неожиданные переломы. Зимой удержать равновесие на склизком, затянутым льдом полу было нелегко. Да и плитка, на стенах, укрепленная черными саморезами, позвякивала от порывов злого зимнего ветра, мешая читать газеты.
Несмотря на странности, Густяну был человеком добрым и однажды подарил Гугуцэ почти полный баллон монтажной пены.
— Румыния велика, а мамалыги все меньше — повторил дядька Ион и подул в сивые усы. Впрочем, его никто не услышал, потому что все были заняты набором в великую армию.
— Будешь полковником, хочешь быть полковником? — спрашивал очередного добровольца командир танка Буреску. Полковником хотел быть каждый. И уже к вечеру его армада состояла из двенадцати высших офицеров.
— Апостолы! — прочувствовано поведал танкист. — Мы все стоим где?
Удивленные полковники рассматривали дорожную пыль, один даже поковырял ее носком стоптанной чуни.
— Где мы стоим сейчас? — вопросил Буреску.
— На площади…
— У хаты бабы Родики…
Самым точным был полковник Бротяну сообщивший, что стоит около коровьей лепешки.
— Мы стоим на пороге перемен! — поправил воинство командир танка. — Великих перемен! Вскоре каждый из вас будет командовать полком… Дивизией… Армией! Мощным освободительным потоком пройдетесь вы по земле, попирая ее своими подкованными ботинками. Неся повсюду идею…Идею Романия маре, для всех рас и народностей… Борьба будет тяжела. Бой наш будет долог.
— Извините, а мы успеем до сентября? — поинтересовался один из апостолов, тот, кто ковырял землю. — Мне вино нужно ставить.
— А у меня корова стельная, на следующей неделе телиться будет.
— Ослы! — заключил Буреску, угрожающе наставив на них палец, — там у вас будет десятки коров…сотни… тысячи… Тучные румынские стада жующих румынскую траву коров.
— А где мы их возьмем? — поинтересовался владелец коровы.
— Сейчас они не наши, конечно. — рассудительно ответил командир — Сейчас они под гнетом москалей, индийцев и турок. Но мы до них доберемся! Это будет великая победа! Не все, конечно, доживут, многие из вас падут смертью храбрецов, восстанавливая границы Великой Румынии. Вот ты…, да ты… (он указал на одного из будущих освободителей, ковыряющегося в носу) Ты как хотел умереть?
Замерший с пальцем в ноздре тот глупо таращил на него глаза.
— Ты умрешь славной смертью, — пообещал Буреску и утолил жажду из кувшина — Тебя, может быть, взорвут или сожгут лазером. Сейчас уже есть всякие штуки. А на войне…На войне уууу… Все охотятся за офицерами… Как увидят офицера — как пить дать, взорвут или сожгут лазером.
Перспектива быть зажаренным подобной экзотикой привела собрание в волнение.
— Эй, Антоний, — окликнул кто-то проходящего мимо почтальона. — Хочешь в армию?
Почтальона в деревне недолюбливали, начиная с того случая, когда он принес дочке бабки Родики письмо от неизвестного адресата. В нем говорилось, что та выиграла квартиру в Лондоне и подписку на журнал «Ридерс дайджест». Как доказательство ее уникального везения к письму прилагался ключ. В тот же день дочка собрала вещи и уехала искать дверь, к которой он подходит. Потом еще поговаривали, что коварный Антоний подменил его, и Анна не вернется никогда. Доказательств на этот счет не было, но подозрения остались.