Макс Акиньшин – Сборник проза и блоги (страница 84)

Мы поднимались по лестнице. На подоконнике сидела девушка, курившая тонкую сигаретку. Я улыбнулся ей, но она не ответила, равнодушно рассматривая нас, как кошка муравьев, ползающих по леденцу. Улыбки были не в привычках местных обитателей. Если ты улыбаешься, то это означает одно из двух: либо тебе что — то надо, либо ты под кайфом.

— У нас с ними уговор, — сообщил его величество, беззаботно опираясь на липкие перила. — Я закрываю глаза на кое-какие маленькие шалости, а они ведут себя прилично.

— Это как?

— Дурак, что ли? — ответил Мастодонт и повернулся ко мне спиной. Сегодня он был в гавайской рубашке, шортах и соломенной шляпе, за ленту которой было заткнуто перо петуха. Грязные ступни выглядывали из сланцев. С утра он немного выпил и жара потихоньку его убивала. — Хесус! Где ты там? Хесус, дружочек!!!

Дверь ходила ходуном под большим кулаком, а потом скрипнула и отворилась. Из нее водопадом пролился плотный запах травы, он обтекал нас и несся вниз по лестнице. Представший перед нами имел со своим знаменитым тезкой лишь две общих черты. А именно: недоедал и носил длинные сальные волосы. Все остальное, от острого носа и бегающих крысиных глазок до корявой бейсбольной биты в руках, производило отталкивающее впечатление.

— Занимаешься спортом, чувак? — спокойно спросил Невообразимый.

— Здравствуйте, господин старший инспектор.

— Здорово. Хочу с вами поговорить, Хесу, — величественно произнес мистер Мобалеку, выглядевший настоящим королем, несмотря на попугайский наряд.

— Хочу сразу сказать, на четвертом был не мой товар, господин старший инспектор, — заявил его собеседник, спрятав биту за спину.

— Так ты живешь на пособие, мек? — удивился толстый и впихнул того в конуру. Мы прошли по заваленному тюками темному коридору и вошли в комнату. В кресле у телевизора сидела благообразная старушка, в морщинах которой уснуло время. Да она и сама спала, опустив руки с вязанием. Один из клубков шерсти закатился под кресло.

Более чем трогательная картина, умиляющая любителей пасторалей. Всех этих рождественских картинок и поздравлений с днем благодарения.

При нашем шумном появлении она открыла глаза и уставилась на Мобу.

— Эди! Мой маленький Эди! Ты так давно не заходил. Хочешь мусаки?

— Не сейчас, абуелита, — его величество беззаботно устроился на старом грязном диване. — Есть базар к твоему Хесу и тебе.

— Что он опять натворил, мой маленький негодяй? — бабуля опустила глаза и принялась за вязание, словно мы не разбудили ее, а лишь отвлекли от дела. Ее маленький негодяй поставил биту в угол и тоже присел.

— Пока ничего, — скучающе доложил толстый и указал на здоровенную дыру в стене, выходившую в соседскую квартиру, — Занялись ремонтом, мама Ангелопулос?

Сквозь дыру виднелась ванная, кафель на противоположной стене которой был разнесен вдребезги, из отверстия несло невообразимой вонью.

— Бабушка играла с дробовиком, — смирно пояснил тощий внучек. И, словно по команде, в дыре появился сосед, принявшийся осыпать нашу компанию бранью с такой скоростью, что я едва его понимал. На лбу у него четко просматривалась надпись: Пособие по безработице. Он был один их тех бедолаг, что живут на пару монет в день. У них темное прошлое, и не менее темное будущее. Такие обычно строят планы в надежде развести смотрящую исподлобья судьбу хоть на что-нибудь. На то, что обычно заканчивается циррозом и номерком на левой ноге.

— Это еще ничего, приятель, — философски заметил Моба, — вот если бы бабуля прострелила тебе сортир, вот это было бы горе. А так, ерунда, все равно ванна тебе нужна пару раз в год. На это время можешь попросить ее выйти на кухню. Хотя чему там у тебя можно удивляться, я не представляю.

Пообещав вызвать полицию, собеседник испарился.

— Давай, греби, чувак. У тебя там что — то сдохло! — добродушно напутствовал его собеседник. — Как ваше здоровье, абу?

— Хорошо, Эди, все хорошо. Ты точно не хочешь мусаки? Сегодня у меня как ты любишь, больше сыра и баклажан. Вчера Хесус добыл на рынке баклажан, и я….

Пока она говорила, Мастодонт повернулся ко мне и прошептал:

— Никто не знает сколь ей лет, Макс. Она руководила перебросками еще тогда, когда я пешком под стол ходил, просекаешь? Это был такой головняк для всех! Хитрая, как триста дьяволов. И ее ни разу не замели, хотя она возила тряпье и сигареты вагонами. Вагонами, прикинь? А потом отошла от крупных дел. Живет себе потихоньку. Секрет ее долголетия никому не известен.

Тоже мне секрет долголетия. Навскидку я мог назвать сразу две причины: полкилограмма чеснока и пара косяков, которые она, видимо, выкуривала перед сном. И все это, на протяжении долгих лет, отчего обои в жирных пятнах, что покрывали стены комнаты, можно было курить вместо травки. Прямо так, сворачивать трубочкой и курить безо всякого наполнения. От одного запаха стоявшего в комнате можно было улететь.

— Так что ты хотел, Эди? — поинтересовалась бабуля.

— Норд Стар логистик, абуелита. На тринадцатом посту задержали машину.

— Ах, это! — она сделала пару петель и строго глянула на замершего внука. — Это не местные, Эди. Совсем тухлое дело. А тухлыми делами занимается Больсо, ты же знаешь этого алчного дурака. Ни у кого здесь не хватит болос провернуть подобное.

— Ну, уж говори, мама Ангелопулос, — толстый выразил недоверие, издав тонкую трель. — Извините, пиво с утра вызывает метеориты.

Бабуля улыбнулась, отчего ее лицо просветлело. Она разглядывала нас, собрав морщинки по углам глаз. Пальцы мерно двигались, метая петли. Желтые, красные, синие, зеленые и черные. Она вязала ямайскую шапку. Над ней парил Джа.

— Ты все такой же шалопай, маленький Эди.

— Такой же, — рассмеялся Моба, — так что там с тринадцатым?

Его собеседница замерла, жуя губу, а потом глянула на длинноволосого. Надо признать, что у старушки были стальные яйца. Лицо ее не выражало абсолютно ничего. Ее внучок был много жиже. Много. Пару секунд они обменивались взглядами.

— Расскажи им, Хесус.

— Вначале они искали перевозчика здесь, господин старший инспектор, — выдавил тот, — но наши отказались, там была какая-то ученая байда. С этими умниками можно влететь в неприятности, а то и вообще все потерять. Помните тех двух коржиков, что раскурочили рентген в Святом Иоанне? Их еще приняли в порту…

— Зато теперь их можно видеть в темноте, чувак. Очень удобно, если отрубят свет, — оживился толстяк. — Короче, давай по порядку: кто искал? Когда искал?

— Щавель с «Питоном». Звать вроде Мейерс. Он тут долго ошивался. Ему нужно было что — то перебросить на ту сторону. Но никто не согласился. Потом он свалил. Было это пару месяцев назад…

Прерывая его, в дыре опять появился неугомонный сосед, заявивший, что вызвал полицию, и сейчас она накроет все наше змеиное гнездо разом. Некоторым, чтобы существовать в этом унылом мире, непременно надо быть несчастным. Без геморроя они быстро склеивают ласты. Их готовность жертвовать собой из-за какой-нибудь ерунды не дает соскучиться, даже если эта ерунда — всего лишь дыра в стене. Соседи вызывают изжогу и слюноотделение. Они горят этим священным пламенем, пока не получают соответствующую обратку, запутывая и так запутанную жизнь донельзя.

Толстый, разозленный вмешательством, привстал с дивана и, осторожно обойдя телевизор, двинул недовольного правой. Прямо через дыру. Тот исчез, где-то за стеной, судя по грохоту, выломав по пути дверь. Сунув голову в отверстие, его величество веско произнес несчастному вслед.

— Никогда, слышишь чувак, никогда не говори мне под руку, сечешь?

Я усмехнулся, возражать взбешенному Мастодонту, мог только полный идиот. По телевизору беззвучно шел показ мод. Модели отрывисто двигались по подиуму, словно через пару секунд у них начнется ломка, и они попадают с каблуков, выставив вверх острые колени. Затем вышел какой-то педик в цветастом платке. Он жал сам себе ручки умильно улыбаясь гостям. Миллионы, которые он зарабатывал на тряпках, позволяли ему улыбаться.

Никогда. Никогда. Никогда не говори под руку Мастодонту, я прикрыл глаза. Есть правила, нарушать которые не следовало. В жизни вообще много правил, преступив которые, оказываешься в совсем безнадежной ситуации.

— Так он был один, этот Мейерс?

— Путался с какой — то бабой. Говорил, что без нее ничего бы не вышло. Вроде она там что — то организовала. Что — то связанное с наукой. Я особо не вникал. Дело тухлое.

— Что за баба? Как зовут?

— Никто не знает, — тощий Хесус развел руками. — Она не из наших, господин старший инспектор.

— Мы, правда, об этом ничего не знаем, Эди. Ты же понимаешь? — мягко заверила мама Ангелопулос. Свет, падавший из окон, освещал ее честные слегка выцветшие глаза. Она смотрела на нас, а руки продолжали автоматически двигать спицами, вязанье приросло уже на пару дюймов. Я ей почему-то верил. Но все же задал мучивший меня вопрос.

— Вам знакома фамилия Левенс, миссис Ангелопулос?

— Нет. А что он возит? — она была стойкой бабулей — мама Ангелопулос, очень стойкой, и все же бросила взгляд на мои руки. Это было простительно. Странно, когда ты сам не замечаешь того, что вызывает внутренние судороги у собеседников. Все эти шрамы, подживающие ногти, синева под глазами. И еще более странно было встретить настоящее сострадание там, где его в принципе не должно было быть. Ни единой крошки милосердия. Абуелита твердо смотрела мне в глаза, ожидая ответа.