Макс Акиньшин – Сборник проза и блоги (страница 5)

Женихан кугур омлысы йок.

— Садерелмсы, Лопухов! — скозалесермен Веры Павловны, иискермез ручка сом.

— Йок, — пергезысы Лопухов, курамы ташиктары белгиси. — Сонырлырмы шектегерлемен женинде махалля. Сон иик гурымлы ке замыслы революциарлы. Экелегент шепелден нуралы.

— Замыслы революциарлы? — кожгермек Веры Павловны.

— Замыслы революциарлы жок обегларсы жотермен экелегенти нуз. Замыслы революциарлы кожгеремли жокгерле аюдасы. Энрдрилген ауданы каласындылы курак йонда желе махалля Облонских. Веры Павловны сетерледе йом кипурнасы керсентилген. Жок времы подумасы. Шетелмен время. Жолтайдыйн подумарлы, Веры Павловны решинарлы бросменде поездасы «Москве- Чолпон Ата». Поездасы сегерменарлы станция даленырлы апоны жермен де куа. Станциасы главнырлы — ага Мерцалов гермесерле пить чай баранкасы жом.

— Хотырлы баранкасы? — сопросырда главнырлы — ага.

— Йок, моирлы милыарлы Мерцаловысы. Йокенда замыслы революциарлы экелегенти жокгерлы. — воиндарлырны Веры Павловны. И броселдерле поездасы «Москве- Чолпон ата».

— ЙОК!!! ЙОК!! — крикнулысы Мерцаловесрылы ага. Ноерды быласы познадерле.

*** Загерле уакыты кшорапда фотографийн Веры Павловне сыйн жералды газети «Олбой ийсын Москве». Кара билийны фотографийн. Кургак жерде солтанган жом.

Лучшее средство от слепоты (на конкурс “Мой первый испанский стыд”)

дата публикации:04.11.2020

Что-то темное плавало вокруг, кутало мое лицо, не давая видеть. Света не было вообще. Сплошная непроглядная мгла. Слышались шаги, разговоры и шумное дыхание. Кто-то был неподалеку, сипло втягивая воздух, выпуская его со свистом. Из — за тьмы обоняние обострилось до предела, и я мог различить море запахов. Пахло мерзким одеколоном, сигарами и носками. Его толстое величество сидел, где — то справа и курил. Только он мог благоухать всеми этими вещами сразу. Я слабо повернул голову. Сколько я провалялся во тьме? День?

— Очнулся? — прогудел он, — Ну, ты меня перепугал, чувак. Было с чего навалить в штаны. Если бы ты окочурился, дело вышло бы совсем печальным. Но у тебя крепкая черепушка, другой бы на твоем месте склеил ласты.

Мои руки онемели, но я все же поднес их к лицу. Никакого эффекта, сплошная чернильная тьма. Угольная, без единого просвета. Без малейшей капли света. Широко открывая глаза, я пытался увидеть хоть что-нибудь. Паника захлестывала меня, сердце бросилось в горло. Я чувствовал его толчки, словно во мне бился маленький умирающий зверек.

— Что со мной?

— У тебя затрясение мозгов и историческая слепота, Макс, во всяком случае, так говорят местные костоправы. Хотя Моз считает, что у тебя обычный куннилингус. Достаточно приложить теплую овсянку и все как рукой снимет. У него знания будь-будь, у нашего старого Мозеса. Это немудрено, если болеешь всеми болячками сразу, просекаешь?

— Конъюнктивит, — автоматически поправил я и вновь поднес руки к глазам. Бесполезно.

— Я ослеп, толстяк.

— Временно, теплая овсянка… — авторитетно соврал Мастодонт. У него было большое сердце, и он суетился вокруг меня как наседка над хромым цыпленком.

— Я ослеп, ты понимаешь это?

На это сложно было ответить что-нибудь вразумительное. Чтобы ответить, надо самому быть слепым. Такая малая вещица, как зрение, ее не замечаешь, принимаешь как данность, как жизнь, а лишаешься ее и понимаешь, что попал в полное дерьмо. Тебя жалеют, переводят через улицу, может даже бесстыдно рассматривают, но тебе плевать, ведь ты этого никогда не узнаешь. Никогда не узнаешь, попал ли ты в писсуар, какого цвета глаза у встречной красотки, насколько длинны ее ноги. Никогда. Все что тебе остается: запахи, звуки и глаза на кончиках дрожащих пальцев. Тебе нет еще тридцати, хотя по большому счету и на это плевать, потому что ты замкнут внутри себя. И тыкаешься там из угла в угол. В темноте.

Неделю спустя мне сняли бинты. Повязка на голове еще оставалась. Я ощупывал ее, словно под ней скрывалась причина, по которой я не мог видеть. Скрупулезно исследовал шершавый материал, но не ощущал ничего. Кроме ноющей боли подживших пальцев. День не отличался от ночи, я делил их визитами толстяка и обследованиями местных медицинских светил. А их было много.

— Акцентуация…. Невроз…. Феномен…

— Вы можете видеть. Вы не видите только потому, что сами себе внушили, — собеседник удобно устроился в темноте и убеждал меня что я на самом деле не слеп. — Ваши проблемы всего лишь психика.

— Я не вижу.

— Он не видит, доктор, — подтвердил толстяк, считавший своим долгом присутствовать при осмотрах. Курить ему, правда, запретили, но он с лихвой наверстывал упущенное удовольствие, давая ценные советы. — У него затрясение, но крепкая черепушка. Вы только дайте ему колес, он тут же встанет.

Тепло разливалось около глазницы, я чувствовал, как врач осматривает глаз. Тьма слегка отступала, трансформируясь в серую мглу, за которой по — прежнему ничего не было.

— При психотических состояниях подобного типа, зрение не потеряно и может возвратиться после какого-нибудь потрясения. Это явление еще до конца не изучено. Мне не приходилось с подобным сталкиваться, но в медицинской практике явление описано. Во время Фолклендской компании было два подобных инцидента, первый: в перевернувшейся машине зажало солдата, он десять часов провел вниз головой в болоте. Вода доставала ему до носа. В госпитале он заявил, что ослеп. А через пару лет сильно обжегся на кухне. Зрение вернулось. Второй случай…

— Подогревал суп, — авторитетно вставил начитанный Умник, — обычное дело с похмелья, доктор. Когда не можешь в сортире рассмотреть собственные бубенцы, поневоле будешь брать лишку. У моей жены, а ее зовут Рита. Рита, доктор, просекаете? Так вот, у нее дядюшка по материнской линии лечил простратит. Не в обиду будет сказано, у врачей ничего не получалось. Так миссис Рубинштейн, знаете ее?

— Нет.

— Не суть, так вот миссис Рубинштейн посоветовала ему лечиться кокосовой настойкой на чистом спирте. Никаких добавок, все природное. И немного, по треть пинты с утра. Он лечился пару месяцев. И что выдумаете?

— Ничего я не думаю. При чем тут это?

— Ну. Он тоже подогревал себе суп и обжегся…

— Дело не в супе, — раздраженно произнес врач, — дело в психологической травме. У того пациента, случились обстоятельства, которые мозг принял за угрозу, и они послужили триггером к полному восстановлению зрения. Этот феномен еще мало изучен в силу своей исключительной редкости. Вы понимаете?

Он обращался ко мне.

— Понимаю.

Тот парень обжегся. Через пару лет зрение вернулось, это я запомнил. Надо потерпеть пару лет. Второй случай. Третий мог случиться сейчас.

— Сегодня на обед курица, мистер Шин, — у Лины было мягкое контральто. Что это за голос! Мягкое мурлыканье, хватающее мужчин за нежные места.

— Вас покормить?

— Покорми, Лина, — я повернул голову, силясь найти собеседницу в кромешной тьме. Вероятно, она была очень красива, что-нибудь яркое с длинными ногами в коротком халатике. Ухоженные ногти под ярким лаком.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — слышно, как медсестра возится с тарелками.

— Хорошо.

— Доктор Фриц говорит, что вы поправитесь, — койка слегка примялась, когда она села.

— Надеюсь, — обреченно ответил я. Лина аккуратно отодвинула мою руку от своего бедра.

Как она выглядела? Мои глаза были бесполезны, все, что я мог представить, было фантазиями. Блондинка? Брюнетка? Но ее голос. Ее голос сводил меня с ума.

Лина гладила меня по щеке, я старался поймать эту прохладную руку, осторожно зажать в своей. Мне была нужна, хоть какая — то защита от тьмы. Что — то определенное. Однажды я спросил у Мастодонта, навестившего меня с Ритой, как выглядит Лина. Пока ее благоверный продувал балласт, оглушительно сморкаясь в отвратительный носовой платок, на котором дохли бактерии стафилококка, его нежная ревниво ответила.

— Микростатическая дохлятинка, Макс!

— Микроскропическая, дарлинг! — поправил ошибку ее образованный спутник. — Тут немудрено ошибиться. Помнишь твоего двоюродного брата? Он ведь так и не смог отмазаться в суде, потому что был неграмотен. Ему припаяли три года за угон, а ведь паренек был в состоянии инфекта в тот вечер! Если бы он доказал, что был на бровях, отделался бы порицанием.

— Наплевать! — обижено приняла ремарку Бегемотиха.

— На самом деле, птичка в твоем вкусе, — я слышал, как он прикрыл лапищей рот порывавшейся что — то сказать жены. — Спереди у нее маловато, сзади еще меньше. Ну а так, эта малышка будь — будь.

Птичка в моем вкусе. Я нашел ее лицо и провел пальцами по коже. Изрезанные сварочным швом они почти потеряли чувствительность, тем не менее, я ощущал тепло.

Не знаю, целовали ли вы женщину, не имея возможности даже представить ее. Когда все строится на голосе, руках, ощущениях. Целовали ли вы ее, когда знали, что она жалеет вас. Забинтованного, измазанного антисептиками. Когда она отвечает из жалости. Но я об этом не думал. Губы Лины были мягкими, как она сама. Мягкие и горячие губы.

— Ты еще придешь?

— Ближе к вечеру, Макс. Приду обязательно, — я чувствовал, как она красива.

Шаги Лины еще слышались, потом загудел лифт. Оставалось совсем немного, чтобы утонуть в своем одиночестве. Малая доля мизерной крошки части атома. Один шаг. Палата была огромной и пустой, и я в ней задыхался. Мир все сыпался и сыпался песком в часах, не давая ухватить себя. Удержать в ладонях то, что называлось жизнью. Широко открыв глаза, я обернулся к солнцу, его тепло создавало фальшивое чувство. Ощущение света. Где — то надрывно сигналила машина, не попадая в такт моему заходящемуся в судорогах сердцу. Бугенвиллии пахли. Хотя у них нет запаха. Вообще нет. Красивые яркие цветы. Пустышки. Мертвецы.