Мафи Тахира – Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня (страница 28)

Завтрак в голубой комнате стал ежедневным. Я ем, не спрашивая, откуда еда, платят обслуге за работу или нет, откуда в этом здании все необходимое для целого корпуса, где берут столько воды и электричества. Стараясь выиграть время, я подыгрываю Уорнеру.

Он больше не просил коснуться его, а я не предлагала.

– Для чего? – Я смотрю на маленькие лоскутки ткани, ощущая нервный зуд на коже.

Уорнер улыбается медленной коварной улыбкой.

– Для проверки способностей. – Он хватает меня за запястье и вкладывает скомканную ткань мне в ладонь. – На первый раз я отвернусь.

Отвращение почти заглушено волнением.

Руки дрожат, когда я надеваю новый наряд: крохотный лиф и микроскопические шортики. Я, можно сказать, почти голая. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выть от страха при мысли, что это значит. Слабо покашливаю, и Уорнер тут же оборачивается.

Он долго молчит, изучая дорожную карту моего тела. Я готова разодрать ковер и пришить кусок к своей коже. Уорнер с улыбкой предлагает мне руку.

Я гранит, известняк, мраморное стекло. Я не двигаюсь.

Он опускает руку и чуть наклоняет голову.

– Следуй за мной.

Уорнер открывает дверь. Снаружи стоит Адам. Он отлично умеет скрывать свои чувства, и лишь наметанный глаз может заметить, что он в шоке. Его выдает лишь внезапно напрягшийся лоб и виски. Он чувствует: что-то не так. Он даже поворачивает шею, чтобы получше разглядеть меня. Он растерянно моргает.

– Сэр?

– Оставайся на посту, солдат. Я забираю это отсюда.

Адам не отвечает, не отвечает, не отвечает.

– Есть, сэр, – говорит он неожиданно хрипло.

Я чувствую на себе его взгляд, идя по коридору.

Уорнер ведет меня туда, где я еще не бывала. Коридоры все темнее, мрачнее и уже. Мне кажется, мы идем вниз.

В подвал.

Проходим одну, вторую, третью, четвертую металлическую дверь. Повсюду солдаты. Они смотрят на меня со страхом, смешанным с иным чувством, которое я затрудняюсь определить. Вернее, не хочу. Я уже знаю, что в здании очень мало женщин.

Если и есть подходящее время гордиться моей… неприкасаемостью, так только сейчас.

Лишь это дает мне иммунитет от сотен молодых мужчин с жадными глазами. И лишь поэтому Адам остается со мной: Уорнер считает его бумажным солдатиком, картонным макетом, машиной, смазанной приказами и поручениями. Он думает, что в присутствии Адама я стыжусь воспоминаний о моем прошлом. Он и не подозревает, что Адам свободно может касаться меня.

Никто другой не решился бы. Все встречные солдаты каменеют от страха.

Темнота как черная парусина, истыканная тупым ножом; лучики света заглядывают в прорехи. Это живо напоминает мне о камере в психлечебнице. Кожа покрывается пупырышками от неподконтрольного страха.

Меня окружают люди с автоматами.

– Пошла внутрь, – говорит Уорнер. Меня вталкивают в пустую комнату, где слабо пахнет плесенью. Кто-то нажимает на выключатель. Загораются, мигая, флуоресцентные лампы. Они освещают бледно-желтые стены и ковер цвета мертвой травы на полу. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате нет ничего, кроме паутины и огромного, на полстены, зеркала. Догадываюсь, что Уорнер и его пособники стоят с другой стороны, наблюдая за мной.

Секреты на каждом шагу.

Вот ответов нигде не найти.

Вдруг маленькую комнату, в которой я стою, сотрясает механическое звяканье, бряканье, скрипучее движение. Пол начинает дрожать, потолок трясется, словно в преддверии хаоса, и отовсюду вылезают острые металлические шипы, из всех поверхностей на разной высоте. Каждые несколько секунд они исчезают лишь для того, чтобы неожиданно выскочить, прошивая воздух, как иглы.

До меня доходит, что я нахожусь в камере пыток.

Из динамиков, которыми пользовались еще до моего рождения, послышался треск помех. Я скаковая лошадь, тяжелым галопом скачущая к фальшивой финишной линии ради чужой победы.

– Готова? – Усиленный динамиками голос Уорнера эхом разнесся по комнате.

– К чему я должна быть готова? – проорала я в пустоту, уверенная, что кто-нибудь услышит. Я спокойна. Я спокойна. Я абсолютно спокойна. Я скована страхом.

– Мы с тобой заключили сделку, помнишь? – отвечает камера пыток.

– Какую сде…

– Видеокамеры отключены. Теперь твоя очередь выполнять условие.

– Я тебя не коснусь! – заорала я, крутясь на месте, боясь в любой момент потерять сознание.

– Ничего, я прислал себе замену.

Дверь со скрипом открылась, и вошел голенький малыш в памперсе, с завязанными глазами, икая от плача и дрожа от страха.

Мне показалось, что я разлетелась на куски, будто иголкой шарик проткнули.

– Если ты не спасешь его, – трескуче говорит Уорнер, – мы тем более не станем этого делать.

Ребенок.

У него наверняка есть мать, отец, кто-нибудь, кто любит этого ребенка, ребенка, ребенка, ковыляющего навстречу ужасу. Он же вот-вот наткнется на острейший железный шип!

Спасти его легче легкого: надо взять его на руки, найти безопасное место и стоять, пока эксперимент не закончится.

Есть только одна проблема.

Коснувшись меня, он рискует умереть.

Глава 25

Уорнер не оставляет мне выбора: он хочет посмотреть мою… способность в действии. Ему нипочем мучить невинного ребенка, чтобы добиться своего.

Сейчас у меня нет иной возможности.

Надо успеть, прежде чем малыш сделает роковой шаг.

Я быстро запоминаю все, какие могу, ловушки, и обегаю/прыгаю/едва уворачиваюсь от острых пик, подбираясь как можно ближе к ребенку.

Глубоко вздохнув, сосредоточиваю внимание на его дрожащих ручках и ножках, надеясь, что приняла правильное решение. Я делаю движение снять с себя лиф и использовать его как тканевый барьер, но замечаю легкую вибрацию пола. Дрожь, которая предшествует ужасу. Я знаю, у меня полсекунды, прежде чем острия пронзят воздух, и еще меньше времени на действие.

Я подхватываю ребенка на руки.

Его пронзительные крики как смертельные выстрелы, я будто получаю пулю каждую секунду. Он цепляется за мои руки, грудь, пытается оттолкнуть меня ножонками, кричит от муки, пока боль не парализует его. Слабый, вялый, он обвисает на моих руках, и меня будто рвут на части – глаза, кости, суставы выскакивают из своих гнезд, словно видя во мне врага. Они готовы вечно мучить меня воспоминаниями о кошмаре, случившемся по моей вине.

Его боль дает мне ощущение силы, которая заставляет маленькое тельце ритмично дергаться и врывается в меня толчками, пока я едва не роняю ребенка. Будто повторяется трагедия трехлетней давности, которую я все эти годы старалась забыть.

– Поразительно, – вздыхает Уорнер в динамиках, и я понимаю, что моя догадка верна. Он наблюдает через двустороннее зеркало. – Блестяще, милая! Я потрясен.

Ситуация критическая, и я пока не могу обращать внимание на Уорнера. Не представляя, сколько продлится эта дурная игра, я решаю, насколько возможно, уменьшить площадь своего прикосновения к ребенку.

Теперь мне вполне понятен смысл сегодняшнего куцего наряда.

Я сажаю малыша на руку, крепко берусь за памперс и поднимаю на ладони. Я отчаянно хочу верить, что прикасалась к нему недолго и не успела причинить серьезного вреда.

Он икает. По телу пробегает дрожь, он возвращается к жизни.

Я чуть не плачу от счастья.

Но крики начинаются снова, уже не муки, но страха. Малыш изо всех сил вырывается, запястье едва выдерживает рывки. Я боюсь трогать повязку на его глазах; я лучше умру, чем покажу ему свое лицо и место, где мы находимся.

Стиснув зубы так, что они едва не крошатся, я думаю, что, если опустить ребенка, он немедленно побежит. А если он побежит, ему конец. Значит, надо держать его.

Неожиданно скрип и урчание старого механизма вселяют в сердце надежду. Шипы убираются в пол, мгновенно втягиваются один за другим, пока не исчезают все. Комната снова становится безопасной. Можно подумать, мне все померещилось. Обессиленно опускаю ребенка на пол, закусив губу от боли в запястье.