Мадина Вестчестер – Шхеры (страница 1)

Шхеры

Пролог

Ветер гудел в щелях между брёвнами, словно этот старый дом на краю земли дышал полной грудью. Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, которую только что закрыла за собой. Пахло мокрой собачьей шерстью, хотя собаки здесь не было уже лет двадцать, и воском от той самой свечи, что мать ставила в красном уголке каждый вечер – «за здравие доченьки в городе». Городской доченьке сейчас было тридцать четыре, она пахла дорогими духами и поездом, мчавшим её из другой жизни, а этот знакомый запах воска и пыли щекотал ноздри, возвращая в семь лет, в четырнадцать, в семнадцать…

Я провела ладонью по половицам. Они были холодные, отполированные временем и босыми ногами поколений. Вот широкая щель у порога – в ней до сих пор торчал осколок синего стеклянного шарика, с которым я когда-то играла в детстве. Помню, как ревела, когда он закатился туда, а мать, вместо того чтобы утешить, буркнула: «По полу швыряться – последнее дело. Сама виновата». Чуть дальше – узкая, почерневшая трещина. Туда провалилась её единственная серьга-гвоздик в ночь моего первого настоящего бунта, когда я в шестнадцать пришла домой под утро. Мы тогда молча смотрели друг на друга, две разъярённые кошки, а потом она резко повернулась, и серьга со звонком отскочила и исчезла в этой чёрной щели. Мы так и не нашли её. Как не нашли и дорогу друг к другу в тот вечер.

А вот свежий зазор, ещё пахнущий сосновой смолой. Рядом валялась полурастворённая белая таблетка. Я подняла её, покатала между пальцев. Это была таблетка от давления. От сердца. От чего-то ещё, о чём она мне не говорила, как не говорила никогда ни о своей усталости, ни о боли, ни о страхах. Её мир был миром действий, а не слов. Разбила коленку – промой, завяжи. Продуло на море – пей чай с малиной. Сердце болит?.. Никогда не слышала, чтобы она жаловалась на сердце.

За окном, в предрассветной мгле, угадывались силуэты шхер – тёмные, исполинские, молчаливые. Они были похожи на спящих китов, вынырнувших из холодных вод и застывших навеки. С детства я слышала их разговоры – это был гул ветра в расщелинах, шёпот волн, скользящих по камням. Теперь мне казалось, что они говорят на её языке. Языке терпения, выносливости и вещей, оставшихся неназванными.

«Молчание – не пустота, – подумала я. – Это комната, где хранится всё, для чего не нашлось слов». Эта мысль легла на душу точным, выверенным грузом.

Я закрыла глаза, откинув голову на скрипучую дверь, и попыталась представить, как мог бы звучать её голос, если бы он был наполнен не бытовыми указаниями, а нежностью. Не «поставь чайник» или «купи хлеба», а… а чем? Я не могла даже вообразить. Её любовь была беззвучной, как давление атмосферы – невидимой, но постоянной, без которой невозможно дышать.

Сколько раз я клялась себе: ноги моей здесь больше не будет. Этот дом, этот горьковатый запах полыни у крыльца, это вечное упрямое молчание… Я строила свою жизнь в шумном городе, где слова летали по воздуху лёгкими, ничего не значащими пузырями. Где можно было говорить «люблю» и «ненавижу», не вкладывая в это всю душу. Где не нужно было читать между строк, потому что строки, по сути, и не было.

Но один звонок от соседки, скрипучий и испуганный – «Приезжай, с твоей мамой плохо, в больницу забрали» – стёр все эти клятвы. Её болезнь, эта новая, страшная реальность, оказалась единственным, что говорило громче наших старых, истёртых до дыр обид.

Я поднялась с пола, отряхнула ладони о джинсы. В кармане зазвонил телефон – наверное, редактор спрашивал о рукописи, сроки которой я сорвала. Я заглушила звонок. Все эти дела, контракты, встречи теперь казались игрушечными, ненастоящими. Единственной реальностью был этот холодный дом, эти щели в полу, хранящие историю нашей семьи, и та тишина, что ждала меня в соседней комнате, где на старой кровати, подложив под спину валик, лежала моя мать. Женщина, которую я не знала. Женщина, которую мне предстояло узнать. Пока не стало слишком поздно.

Часть Первая Молчание

Глава 1 Возвращение

Автобус, старый «ПАЗ» с потёртыми до дыр сиденьями и дребезжащими стёклами, выбросил меня на обочину как ненужный груз. Он постоял с минуту, выпуская клубы чёрного дыма, затем рыча тронулся дальше, вглубь полуострова, оставив меня одну среди безмолвия и ветра. Я осталась стоять на краю грунтовой дороги, в двух километрах от посёлка, как и договорилась по телефону с водителем. «До Раковой щели пешком доберёшься, машине там не развернуться», – буркнул он тогда. Раковая щель. Это место до сих пор называли так же, как сто лет назад.

Пахло. Пахло так, что у меня перехватило дыхание. Не городской смог и не ароматы кофеен, а нечто первозданное и неумолимое. Свежесрубленной сосной – где-то рядом валили лес. Солью и йодом – с моря тянуло предштормовыми предчувствиями. И ещё чем-то горьким, полынным – это дымили печи в посёлке, топили болотным торфом. Я сделала глубокий вдох, и этот коктейль запахов ударил в голову, как крепкий алкоголь, вызывая одновременно и тошноту, и странное головокружение. Это был запах моего детства. Запах, от которого я бежала.

Я взвалила на плечо дорожную сумку и пошла по разбитой колёсами тракторов дороге. По бокам тянулись бесконечные заросли облепихи и шиповника, голые колючие ветки цеплялись за моё пальто, словно не желая отпускать. Слева, за невысоким холмом, лежало море – свинцовое, тяжёлое, покрытое белыми барашками волн. А справа, на самом горизонте, высились те самые шхеры – тёмно-лиловые, покрытые редким лесом, похожие на спины доисторических животных, пришедших на водопой и окаменевших навеки. «Природа не знает слова "прощай", – пронеслось у меня в голове. – Она только "до свидания", даже если это свидание длиной в десять лет».

Дорога сделала крутой поворот, и посёлок открылся передо мной во всей своей суровой красе. Три десятка деревянных домов, разбросанных по склону холма, как серые грибы после дождя. Деревянный причал, у которого качались несколько рыбацких баркасов. И знакомая каждому жителю вывеска, выцветшая от времени, но всё ещё читаемая: «Раковая щель. Основан в 1897 году». Ниже, мелким шрифтом, кто-то когда-то написал краской: «Край земли. Дальше – только вода и небо».

Я шла по единственной улице, и меня охватывало странное чувство. Ничто не изменилось. Тот же старый колодец-журавль с заиндевевшим ведром. Та же лавка с заколоченными окнами, где когда-то продавали хлеб и консервы. Та же скамейка у дома рыбака Геннадия, на которой он чинил сети и всегда предлагал прохожим кружку чая. Только сейчас скамейка была пуста. Всё было так же, но всё было иначе. Будто я смотрела на старую чёрно-белую фотографию, на которой когда-то были изображены живые люди, а теперь остались лишь их тени.

Наконец я подошла к калитке. Наш дом. Он стоял чуть в стороне от других, ближе к воде, под защитой высокой гранитной скалы. Деревянный, одноэтажный, с резными наличниками, которые когда-то, в моём детстве, были выкрашены в синий цвет, а теперь облупились до серого дерева. Крыльцо покосилось ещё сильнее. В окнах не горел свет, хотя сумерки сгущались быстро.

Я толкнула калитку, и та издала тот самый, навеки врезавшийся в память, скрип. Скрип моего детства, скрип ухода, скрип возвращения. Двор был таким же, каким я его оставила: аккуратные поленницы дров, сложенные под навесом, сарай с лодками, огород, перекопанный на зиму. И скамейка. Та самая скамейка, на которой мы сидели с ней в последний вечер перед моим отъездом. Мы не говорили тогда. Просто сидели и смотрели на залив.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно поднялась на крыльцо. Дверь была не заперта. Здесь никто никогда не запирался. Я взялась за холодную железную скобу, на мгновение закрыла глаза, а затем толкнула дверь.

Запах. Он обволок меня, как паутина. Воск от церковных свечей, которые она всегда покупала в монастыре за тридцать вёрст. Кисловатый запах ржаного хлеба, который она пекла сама, по старинному рецепту. Сушёная мята, которой она набивала подушки от бессонницы. И ещё что-то… что-то новое, чужеродное – сладковатый, лекарственный запах, от которого похолодело внутри.

Я стояла в прихожей, не в силах сделать шаг. Из кухни донёсся звук передвигаемого стула, затем медленные, тяжёлые шаги. И вот она появилась в дверном проёме.

Ирена. Моя мать.

Она постарела. Седина в её когда-то тёмных волосах стала почти абсолютной, и они были собраны в тот же тугой, не терпящий возражений узел. Лицо, всегда строгое и замкнутое, покрыла сеть мелких морщинок, особенно вокруг глаз и губ. Но осанка была всё такой же прямой, почти военной, а взгляд – таким же пронзительным, видящим насквозь. На ней было простое тёмно-синее платье и фартук. В руках она держала кухонное полотенце.

Мы молча смотрели друг на друга. Секунды растягивались, наполняясь тяжестью десяти лет разлуки, всех несказанных слов, всех обид, всех упрёков.

– Ливия, – наконец произнесла она. Она не сказала «дочь» или «ты приехала». Просто назвала меня по имени, ровным, лишённым эмоций голосом.

– Мама, – выдохнула я, и это слово показалось мне чужим, вышедшим из употребления.

– Ты опоздала на автобус, – заметила она, её взгляд скользнул по моей сумке. – Последний из города приходит в три.