Мадина Федосова – Шхеры (страница 1)
Мадина Федосова
Шхеры
Предисловие Автора
Иногда кажется, что самые важные книги рождаются не из вдохновения, а из необходимости заговорить, когда все слова уже исчерпаны. Из того безмолвного пространства, где остаются только самые суровые и самые честные истины. Эту книгу я писала не потому, что хотела – потому что не могла не писать. Она стала моим дыханием в те дни, когда воздух казался густым от всего невысказанного между мной и самым главным человеком в моей жизни – моей матерью.
Моя мама – женщина из того поколения, которое не привыкло говорить о чувствах. Для неё любовь всегда была глаголом, а не существительным. Она не произносила нежных слов – она вставала на час раньше всех, чтобы испечь хлеб. Не жалела – но могла ночь просидеть у кровати, когда я болела. Не объясняла жизнь – но показывала её на примере упрямой северной природы, ставшей для нас обоих и тюрьмой, и спасением.
Наши с ней отношения всегда напоминали танцующих глухих – мы двигались в ритме, который слышали только кожей, но не ушами. Я, выбравшая путь слова, и она, избравшая путь дела. Две вселенные, разделённые общим языком молчания. А потом пришла болезнь. Та самая, перед лицом которой все обиды кажутся мелкими, все недопонимания – суетными. И в этой тишине больничных палат, в промежутках между капельницами и процедурами, я начала слышать. Слышать то, что было недоступно мне раньше – не громкие признания, а тихий голос её жизни. Историю, записанную не чернилами, а шрамами на руках, не в дневниках, а в морщинах у глаз, не в письмах, а в том, как она смотрела на море.
Эта книга – попытка расшифровать эту историю. Попытка понять женщину, которая была для меня и загадкой, и опорой, и чужой, и самой родной. Это мой дневник узнавания матери – не той, какой я хотела её видеть, а той, какой она была на самом деле. Сильной там, где я ждала слабости. Нежной там, где я видела только суровость. Мудрой там, где мне казалось – упрямство.
Я не знаю, получилось ли у меня. Но я знаю – каждая строчка здесь написана кровью сердца. Каждая сцена прожита не как литературный сюжет, а как часть моей собственной кожи, своей судьбы.
И если эта книга найдёт отклик в чьем-то сердце – в сердце дочери, которая тоже ищет путь к матери, или матери, которая хочет быть понятой своими детьми – значит, она написана не зря. Значит, наше молчание, наши поиски, наша боль и наша любовь могут стать мостом для кого-то ещё.
Эта книга – моя исповедь и моя благодарность. Исповедь дочери, которая слишком поздно научилась слушать тишину. И благодарность женщине, которая научила меня главному – любовь не в словах, а в умении быть. Просто быть рядом. Даже когда кажется, что между вами – целое море непонимания. Возможно, после прочтения этой книги вы посмотрите на своих близких иначе.
Возможно, найдёте в себе смелость сказать то, что годами откладывали. Или просто – помолчите вместе. По-новому. Так, чтобы тишина стала не пустотой, а самым честным разговором из всех возможных.
Пролог
Ветер гудел в щелях между брёвнами, словно этот старый дом на краю земли дышал полной грудью. Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, которую только что закрыла за собой. Пахло мокрой собачьей шерстью, хотя собаки здесь не было уже лет двадцать, и воском от той самой свечи, что мать ставила в красном уголке каждый вечер –
Я провела ладонью по половицам. Они были холодные, отполированные временем и босыми ногами поколений. Вот широкая щель у порога – в ней до сих пор торчал осколок синего стеклянного шарика, с которым я когда-то играла в детстве. Помню, как ревела, когда он закатился туда, а мать, вместо того чтобы утешить, буркнула:
А вот свежий зазор, ещё пахнущий сосновой смолой. Рядом валялась полурастворённая белая таблетка. Я подняла её, покатала между пальцев. Это была таблетка от давления. От сердца. От чего-то ещё, о чём она мне не говорила, как не говорила никогда ни о своей усталости, ни о боли, ни о страхах. Её мир был миром действий, а не слов. Разбила коленку – промой, завяжи. Продуло на море – пей чай с малиной. Сердце болит?.. Никогда не слышала, чтобы она жаловалась на сердце.
За окном, в предрассветной мгле, угадывались силуэты шхер – тёмные, исполинские, молчаливые. Они были похожи на спящих китов, вынырнувших из холодных вод и застывших навеки. С детства я слышала их разговоры – это был гул ветра в расщелинах, шёпот волн, скользящих по камням. Теперь мне казалось, что они говорят на её языке. Языке терпения, выносливости и вещей, оставшихся неназванными.
Я закрыла глаза, откинув голову на скрипучую дверь, и попыталась представить, как мог бы звучать её голос, если бы он был наполнен не бытовыми указаниями, а нежностью. Не «поставь чайник» или «купи хлеба», а… а чем? Я не могла даже вообразить. Её любовь была беззвучной, как давление атмосферы – невидимой, но постоянной, без которой невозможно дышать.
Сколько раз я клялась себе: ноги моей здесь больше не будет. Этот дом, этот горьковатый запах полыни у крыльца, это вечное упрямое молчание… Я строила свою жизнь в шумном городе, где слова летали по воздуху лёгкими, ничего не значащими пузырями. Где можно было говорить «люблю» и «ненавижу», не вкладывая в это всю душу. Где не нужно было читать между строк, потому что строки, по сути, и не было.
Но один звонок от соседки, скрипучий и испуганный –
Я поднялась с пола, отряхнула ладони о джинсы. В кармане зазвонил телефон – наверное, редактор спрашивал о рукописи, сроки которой я сорвала. Я заглушила звонок. Все эти дела, контракты, встречи теперь казались игрушечными, ненастоящими. Единственной реальностью был этот холодный дом, эти щели в полу, хранящие историю нашей семьи, и та тишина, что ждала меня в соседней комнате, где на старой кровати, подложив под спину валик, лежала моя мать. Женщина, которую я не знала. Женщина, которую мне предстояло узнать. Пока не стало слишком поздно.
Часть Первая
Молчание
Глава 1
Возвращение
Автобус, старый «ПАЗ» с потёртыми до дыр сиденьями и дребезжащими стёклами, выбросил меня на обочину как ненужный груз. Он постоял с минуту, выпуская клубы чёрного дыма, затем рыча тронулся дальше, вглубь полуострова, оставив меня одну среди безмолвия и ветра. Я осталась стоять на краю грунтовой дороги, в двух километрах от посёлка, как и договорилась по телефону с водителем. «До Раковой щели пешком доберёшься, машине там не развернуться», – буркнул он тогда. Раковая щель. Это место до сих пор называли так же, как сто лет назад.
Пахло. Пахло так, что у меня перехватило дыхание. Не городской смог и не ароматы кофеен, а нечто первозданное и неумолимое. Свежесрубленной сосной – где-то рядом валили лес. Солью и йодом – с моря тянуло предштормовыми предчувствиями. И ещё чем-то горьким, полынным – это дымили печи в посёлке, топили болотным торфом. Я сделала глубокий вдох, и этот коктейль запахов ударил в голову, как крепкий алкоголь, вызывая одновременно и тошноту, и странное головокружение. Это был запах моего детства. Запах, от которого я бежала.
Я взвалила на плечо дорожную сумку и пошла по разбитой колёсами тракторов дороге. По бокам тянулись бесконечные заросли облепихи и шиповника, голые колючие ветки цеплялись за моё пальто, словно не желая отпускать. Слева, за невысоким холмом, лежало море – свинцовое, тяжёлое, покрытое белыми барашками волн. А справа, на самом горизонте, высились те самые шхеры – тёмно-лиловые, покрытые редким лесом, похожие на спины доисторических животных, пришедших на водопой и окаменевших навеки.
Дорога сделала крутой поворот, и посёлок открылся передо мной во всей своей суровой красе. Три десятка деревянных домов, разбросанных по склону холма, как серые грибы после дождя. Деревянный причал, у которого качались несколько рыбацких баркасов. И знакомая каждому жителю вывеска, выцветшая от времени, но всё ещё читаемая: «