Ма. Лернер – За Пророчицу и веру (страница 28)
Когда она примчалась на редут, тамошние пушкари вовсю палили куда-то, не обращая внимания на близкие попадания.
– А то мы не понимаем, – сказал старший артиллерист с квадратом сотника на плече, когда, соскочив, подбежала и передала приказ.
В отличие от остальных легионеров верх у шапок пушкарей был черным, но в остальном система званий не отличалась.
– У них там такие же от зверомордых в лесу спрятаны. Только по пороховым облакам и определяются.
– Три пальца вправо, – закричал наблюдатель с подзорной трубой, – направление на кривое дерево, сотня локтей дальше.
Артиллеристы кинулись разворачивать ствол, упираясь в колеса. Что-то подкрутили, поправляя прицел, и выстрел отбросил пушку назад, а ядро полетело к лесу, оставляя заметный след от горящего фитиля. И тут батарею накрыло. Сразу четыре снаряда упали в расположение. Один разворотил с трудом воздвигнутый бруствер, второй упал далеко сзади, никому не причинив вреда, но два угодили внутрь редута. Попадание в зарядный ящик стоявшей с краю гаубицы было страшным. Лошади, люди – все моментально погибли. Отлетевшим куском дерева пробило грудь ее жеребца, и он жалобно стонал, глядя на хозяйку плачущими глазами. Мира подошла нетвердо, извлекла из седельной кобуры подаренный после Массалии отцом револьвер, приставила к уху благородного животного и, зажмурив глаза, выстрелила. Нельзя заставлять его бессмысленно мучиться. Потом пошла к уничтоженному орудию проверять пострадавших.
Четырнадцать человек разом посекло осколками. Лишь один еще был жив, но и ему недолго осталось. Из разорванного живота вылезли наружу сизые кишки, лицо посерело.
– Дай мне утешение! – прошелестел, хватая ее за руку, когда присела рядом.
Перед смертью священник обязан был выслушать последнюю исповедь правоверного с раскаянием в грехах. То есть изначально смысл действия был несколько иной, покаяние было первым шагом к посвящению на должность официального руководителя местного молитвенного дома. Прежде вступления на пост он обязан был очиститься снова, но уже как духовный лидер. Со временем его стали просить об этом перед смертью. После совершения обряда самый маленький грешок висел ужасным грузом. По этой причине consolamentum[30] получали только в преддверии кончины: его получала душа, а у тела не оставалось времени согрешить.
В каждой тысяче легиона присутствовал свой священник, а многие в Ордене Милосердия тоже имели соответствующее звание. Но не всегда диакон имелся под рукой, тем более на поле боя, и не каждый умирающий способен внятно говорить в последние минуты. Пророчица разрешила в случае невозможности найти нужного человека любому истинно верующему выслушать исповедь и произнести напутственные слова. Любой легионер их знал наизусть.
– По милости божьей, свершив подвиг, уходишь, когда твой черед пришел, – сказала она дрогнувшим голосом. И продолжила:
Легкое пожатие после последних слов могло и почудиться, но вот умиротворенная улыбка, когда дыхание остановилось, – нет.
– Молодец, – сказал сотник, умудрившийся видеть все. – А теперь живо в штаб. Пусть сюда гонят стрелков. Скоро начнется, а у нас в передовом охранении кандидаты. – Он сплюнул. – Кроме кирки с лопатой и ножа ничего полезного.
Очень хотелось спросить, что именно начнется, но и так догадывалась. А когда вернулась на редут в сопровождении так называемой третьей тысячи легионеров, фактически их на треть меньше, уже и вопросов задавать не требовалось. Теперь на них ползла многотысячная орда пехоты. Бежать по мокрой грязи не очень весело, да еще и вверх, пусть не по крутому склону, но эти шли под барабанный бой, и было их очень много.
Заговорили стрелковые цепи, лаяли орудия, продолжая поединок со спрятанными в лесу вражескими пушками, а они перли вперед, не замечая потерь. Застрельщики действовали группами по четыре человека. Они занимали удобное положение лежа, стоя, на колене, делали выстрел, норовя попасть в командиров, выделяющихся парадным видом, и перезаряжали ружье, пока остальные трое по очереди стреляли. И так бесконечно, если сам не словит пулю или не пришло время отходить.
– Чего стоишь, ишачья дочь? – заорал на нее совершенно незнакомый десятник. – Подноси заряды. – И показал на холщовые мешки с порохом.
Пока она бегала за помощью, количество орудий уменьшилось еще на одно, а среди уцелевших артиллеристов были заметны дыры в расчетах.
– Понадобишься, позовут.
То есть он прекрасно соображал, кого поймал. Причин обижаться не было, пушки должны стрелять. Иначе всем недолго жить.
– Картечью! – орали где-то на краю сознания, когда подтаскивала очередной заряд.
Ряды олив и виноградники с каменными стенками не остановили накатывающих врагов, несмотря на жуткое побоище. Стрелковые цепи легионеров откатились уже до самого редута, изрядно поуменьшившись в числе. На большинстве уже особо и не различишь цвет формы. Грязь кругом после дождей такая, что на каждую ногу налипает по десять фунтов. Это мешает бежать быстро и помогает обороняющимся, но стоит упасть, и ты с головы до ног превращаешься в извазюканное чучело, а ружье уже не выстрелит.
– Огонь! – кричит десятник, и надвигающаяся толпа получает очередной жуткий подарок в виде визжащих свинцовых пуль из разорвавшегося ядра.
Запал ставили уже на минимальный уровень. Еще немного, и начнет взрываться прямо в руках. Практически невозможно стрелять, слишком просто зацепить остатки своих.
– Господь, – громко сказал, ни к кому не обращаясь, десятник из застрельщиков, – Тебе одному ведомо, что будет. И коли я забуду о Тебе в пылу драки, Ты обо мне не забудь. Залпом!
Последние легионеры разрядили ружья во врагов.
– Вперед, ребята!
И они бросились с ревом навстречу атакующим, в ярости готовые на все. Прямо у редута была жуткая свалка, когда никто никого не щадит, а раненый норовит вцепиться в ногу врага, чтоб не дать ему сделать следующий шаг, и зубами рвет глотку упавшего, ворочаясь в жуткой грязи.
– Куда? – зарычал десятник, хватая Миру за шкирку. – Нечего тебе там делать. Револьвер свой проверь. От него будет больше пользы.
Но его совет не понадобился. Противник все ж не выдержал. Сначала отдельные кучки, а затем и основная масса уцелевших качнулась и под улюлюканье с батареи стала отходить. Уже никто не стрелял вслед, слишком измученные, чтоб продолжать. Последние бойцы ковыляли к батарее, собираясь в кучу. Никто даже не искал трофеи на трупах. У них просто не было сил. Легионеры, кандидаты, пушкари, обозники – все сидели вперемешку, нередко прямо в земляной жиже и лужах.
А потом забили барабаны, и внизу снова началось наступление. В середине шли красномундирники, на флангах, без особого рвения, уцелевшие в предыдущей атаке. Они б с удовольствием тоже отдохнули, но их пинками гнали вперед. Лишь полулюди, как всегда, шли четко и слаженно. Кто б ни был их начальником, сейчас он выбросил на стол последний козырь.
– Почему помощь не идет? – спросил тоскливо один из легионеров.
– Ты идиот? – поморщился его сосед. – Прислушайся, с той стороны тоже стреляют, и как бы там было не хуже. Не бойся, в гости к Всевышнему не бывает опозданий. Мы туда попадем не раньше, чем время наступит.
Рядом засмеялись.
– К орудиям! – заорал знакомым противным голосом десятник.
Мира встала с невольным стоном. Все тело болело.
И тут кто-то запел.
Песню знали все. Она не относилась к религиозным гимнам или молитвам. Ее написал менестрель Ганикс, но практически сразу стала неофициальным маршем легионеров. Уж очень удачно ложилась и на строевой шаг, и на соответствующие идеи.
Один за другим люди подхватывали, и, хотя исполнение мало походило на слаженный хор, звучало громко и грозно.
И эта песня будто прибавила сил: спины выпрямились, руки твердо держали оружие.
– Нет, – сказал десятник, когда Мира вознамерилась идти за очередным пороховым зарядом. – Все полторы дюжины уже здесь. Да мы больше и не успеем выстрелить. Научи лучше этих, – он показал на бывших рабов, прежде используемых на подсобных работах, – ружьями пользоваться.
Их тоже осталось не так много, десятка два. А бесхозных винтовок хватало, включая нарезные.
– Кто-то прежде пользовался огнестрельным оружием? – спросила у бесконечно грязных, вплоть до невозможности определить цвет кожи от порохового дыма и земли взрослых дядек.
– Я, – сказал один из них. – Только фитильным.
– Все? – И получила в ответ молчание.
На самом деле неудивительно. Кто ж рабу доверит настолько дорогую вещь.
Лично себе она подобрала явно трофейную винтовку. У легионеров до Массалии таких не имелось, но дома видела. У нее меньше калибр, сама легче, при этом пули летят очень кучно и точно. Отец говорил, что стоит в два раза дороже выпускаемой на его заводе и для армии она невыгодна. Потому и копировать нет смысла. Но когда подобные экземпляры попадают в руки настоящего стрелка, он счастлив.