Ма. Лернер – Колонист (страница 47)

Когда раздался крик, полный муки, я мысленно поставил на своего парня. Гош был определенно замечательной личностью в своем роде. Мне приходилось встречать самых разных типов. Одни имели руки по локоть в крови, другие не могли нормально жить, не устроив драки в кабаке. У третьих руки сами тянулись к чужому добру, и их не способны остановить ни побои, ни уже имеющиеся большие деньги. Даже у совершенно спокойно живущих на одном месте с рождения мог оказаться неприятный характер. И все же каждый рано или поздно встречал человека, против кого переть не решался. На любую силу всегда найдется большая. Салюден таких вещей не понимал. Гош наверняка родился, чтобы умереть на виселице, доказывая превосходство даже в петле.

Он был ловок, умен, безумно храбр и обожал риск, порой бессмысленный. Такому человеку место на войне — непременно станет героем, если не словит в первый же день смертельной раны, не попытавшись спрятаться от обстрела. Казалось бы, прямая дорога в армию вербоваться. Ан нет, занялся браконьерством и едва не попался егерям. На оленей в нашей оставленной навечно дорогой родине, глаза бы ее никогда больше не видели, охотиться запрещено. Кара за нарушения почти такая же, как за поджог и убийство. Звери в лесу — добыча аристократов и короля чуть не с норманнского завоевания, остальные и при потраве на собственном поле не смеют трогать жвачную скотину, а то и до петли или каторги недалеко.

В родных местах оставаться было нельзя, и перебрался к побережью. Не успокоился и перешел на контрабанду. Тоже опасное, пусть и гораздо более прибыльное занятие. Через какое-то время не повезло и сел в тюрьму. Поскольку ничего вроде убийства таможенников доказать не сумели, а наверняка имелось, уж больно он легко относился к смерти, поплыл через океан по приговору суда в качестве кабального.

В отличие от меня, отрабатывать с самого начала не собирался и сбежал от хозяина. И, естественно, занялся опять контрабандой, благо опыт имел. Вроде даже дорос до главаря мелкой шайки, но тут удача в очередной раз отвернулась — и вновь загремел за решетку. Идти бы ему в кандалах в каменоломню, да тут потребовались люди для войны. Два десятка каторжных морд забрал в подчинение. Но те люди как люди. Кто жену убил в горячке по ревности, кого на очередной краже поймали или в трактире, кто, повздорив с соседом, убил его ненароком в драке и потом сам каялся с рыданиями.

Гош не таков. Он оказался не только полезен — еще и умел во всех смыслах. Ходить по лесу, плавать на баркасе, украсть чего, убить человека — мастер на все руки.

Тут я замер, прислушиваясь. Уж больно тихо впереди. Ни шороха, ни звука. Может, там поджидает стрелок. Не люблю переться наугад. Не хочу умереть как трус и не собираюсь доказывать неизвестно кому перехлестывающую через край храбрость. Хочешь уцелеть — будь готов к любым неожиданностям и не считай разумную осторожность трусостью.

— Мой полковник,[44] — отчетливо произнес знакомый голос. — Сюда идите.

Похоже, засек раньше и сейчас забавляется. Пришлось с независимым видом выйти к овражку, где он сидел над телом. Судя по валяющимся вокруг мелочам, успел обшарить покойника. Спрашивать, чего нашел ценного, не стану. Честный трофей с врага. И так видно — никакой не индеец, что в принципе совсем неудивительно. Но вот кто подослал — неприятный вопрос. Рожа незнакомая.

— Неужели нельзя было взять живым, чтобы порасспрашивать? — недовольно поинтересовался я и увидел, как Гош смутился.

— Азарт взял, — виновато сознался он, — не подумал.

— Откуда теперь знать, кто послал!

— Не в обиду будь сказано, — подчеркнуто вежливо заявил парень, — но если бы у меня забирали корову или лошадь, выдавая пустую бумажку, я бы тоже стрельнул в отдающего приказы.

Он меня обидел, и всерьез. Я аж вскинулся и в голос заорал:

— А жрать ты любишь каждый день? На одного солдата потребны фунт говядины, или три четверти фунта свинины, или фунт соленой рыбы, фунт хлеба или муки, пинта молока, кварта пива или сидра в день, три четверти пинты патоки в сутки, три пинты гороха или бобов в неделю (или эквивалентный вес в овощах), полпинты риса или одна пинта кукурузной муки в неделю.

Отбарабанил не задумываясь. Мне эти бесконечные цифры уже снятся. Я же размер рациона не выдумал, и все это заранее должно было быть предусмотрено в росписи сметы. Так нет, лезут умники, ни разу не ходившие с полной выкладкой, и предлагают сократить то или это для экономии, а совсем дурные еще и отменить выдаваемый алкоголь. Якобы солдаты, набухавшись, становятся вялыми и выпивка провоцирует простудные заболевания. А бунта он получить в ответ на подобную заботу не боится? Не его на штыки поднимать станут.

— Каждый божий день тысяча человек наворачивает три четверти тонны хлеба, шестьсот галлонов пива и мяса с сорока коров. А есть еще и животные. Их потерпеть не попросишь, они тоже есть хотят. И откуда взять фураж, если денег колонии не выделяют? Я обязан из своего кармана платить за ваше довольствие и набитое брюхо? Так не имею. И не желаю. Не мой именной полк, я вам не герцог с бездонными карманами, за честь воюющий, и на столь великую должность не напрашивался.

— Да ладно, господин полковник, я же все понимаю, — пробормотал Гош.

Кажется, его мое поведение и злость удивили. Уж больно разгневался, аж руками махать принялся. В очередной раз сорвался, выйдя из облика воспитанного шевалье. Хорошо не при офицерах. Ну и плевать.

— В полку если что и есть хорошего, так кормежка.

И стоит мне это гораздо больше, чем любое другое действие. Мой личный финансовый помощник Глэн, нежданно-негаданно угодивший на место главного интенданта, особо не воровал. Сразу предупредил, чтобы довольствовался теми самыми двумя процентами со сделки, официально разрешенными при назначении. В целом по объемам совсем немало. И не по причине изумительной честности потребовал не откусывать лишнего куска. В наше время неберущих вообще не существует. Все тянут и на лапу берут.

Причина в ином. Постоянно тьма народу наблюдает за каждым движением и произнесенным словом, включая часть собственных офицеров. Через одного докладывают губернатору компромат. Гореть на пустом месте не желаю. Да и воровать у собственных солдат — последнее дело. У государства при оказии не постесняюсь, а покупать по одной цене и нижним чинам впихивать по другой — увольте. У меня свои принципы и честь.

Хватит с интендантов и официально положенного им. Практически везде поставщики оставляли себе головы, шкуры, жировые прослойки. Потом их продавали налево для личной выгоды. На такие вещи приходилось закрывать глаза, а то получил бы всеобщую ненависть. Достаточно и фермеров с ружьями. Как бы не первая ласточка, за которой целая стая последует. И коммерсанты с удовольствием присоединятся, подкинув идейку простому парню и даже денежек.

Им есть за что ненавидеть мою замечательную во всех отношениях персону. Недогруз сухих продуктов (мука, рис и так далее), который иногда достигал десяти-пятнадцати процентов от заказанного и оплаченного, выдирал из жадных лап без всякого уважения. И ведь все подряд распинаются про патриотизм и необходимость помочь сражаться. А как речь заходит о необходимости отдать свое добро для общего блага, так визг до Парижа и требование двукратной цены в сравнении с рыночной.

— Труп тащить не будем, — сообщил, давя выступление.

— Голову отрежу для опознания? — с готовностью предложил Гош.

— А, все равно ничего не доказать. Один пошел по злобе или кто подговорил. Золота не было?

— Мелочь, — помотал он головой отрицательно.

Верю. Не стал бы обманывать, прекрасно знает — не стану отбирать трофей. Это не мародерство, а воинская добыча.

— Значит, и подкупа не доказать. Лучше его вон туда, — показал я на нависающий край оврага. Подрыть, чтобы завалило. — Если кто послал, пусть ждет, пока не отчается. А ты молчи. Никому ни слова.

Мой личный браконьер хохотнул.

— Долго искать станут, — понимающе кивнул.

Немного спустя вышли к дороге, еще издали услышав голоса. Сначала невольно насторожились, потом признал. Возле лошадей стояла телега и три женщины, деловито обсуждая, что с ними делать, время от времени без особого энтузиазма крича в сторону леса. Все же явно не удрали от хозяев, стоят привязанные, а никого нет. Любые разбойники увели бы. Все это нервировало, и кто-то из компании требовал ехать дальше, а когда мы с Гошем вывалились из леса, в нашу сторону моментально посмотрел целый набор огнестрельного оружия — от пистолетов в обеих руках у Рут до мушкета и дробовика. Путешествовать по здешним путям — занятие небезопасное, и даже бегинки вооружены и готовы к отпору.

— Полковник Эймс, к вашим услугам, — снимая шляпу и изображая поклон, провозгласил я.

— Вы не слышали криков? — спросила Арлет с подозрением. Все же она на меня возбуждающе действует в любом виде. Хоть в рясе, хоть в дорожном костюме и с пылью на лице. Похоже, она нечто уловила и машинально провела рукой по щеке.

— Далеко были, занимаясь разведкой, — объяснил не моргнув глазом.

— Тут в кустах следы, и заподозрили дезертира, — поддержал меня Гош. — Оказался обычный охотник.

— Ваше ли это дело — бегать за кем-то? — спросила Рут.

Определенно имела в виду меня, а не второго мужчину, несмотря на множественное обращение. Не знаю, как остальные, — она бы точно выстрелила, появись индеец на опушке. Лично я испытал огромное облегчение, когда Рут нашла себе занятие и не требовалось исполнять обязанности опекуна. Лечить людей после знакомства с Арлет, зашедшей проведать раненого, посчитала замечательной идеей и напросилась к той в ученицы. Тем более что изначально речь шла об акушерстве. Но та занималась не только женскими недомоганиями, и пришлось постигать и другие вещи.