Ма. Лернер – Колонист (страница 16)

— Ты же знаешь, — садясь напротив на корточки, чтобы не нависать, а смотреть в лицо, произнеся с досадой. — Поваленное Дерево, не люблю, когда меня так называют.

— Почему? Хорошее имя досталось.

Сам уж точно имеет прозвище с намеком.

— Почти у всех племен он символ хитрости.

Говорил индеец на франкском не хуже большинства фермеров и достаточно чисто. Ничего удивительного. В молодости несколько лет жил при иезуитской миссии, пока не перебрался к потаватоми, женившись на одной из тамошних девушек. Вроде не ссорился, но и не ужился. Это для колонистов он индеец, а те своим совсем не считали. Отделился. Собственно, потому и имя такое. Вырванный с корнем из родной почвы, так и не прижившийся в иной.

У него было нечто вроде фермы, где сажал то же, что и белые, и даже скот держал в хлеву. Точнее, к моему появлению семейство насчитывало не меньше сотни человек, несколько домов, возделанные поля и в Де-Труа с добрый десяток скво из его дома — внучек, дочек и прочих племянниц, вышедших замуж за колонистов-католиков и исправно рожавших ему потомков со смешанной кровью. Когда в Де-Труа заезжал кюре, всегда наступало оживление. Крестили новых членов рода, отпевали погибших и умерших, исповедовались.

У здешних даже имелось определенное название для таких — митифы. Уже не индейцы, но еще не белые, происходящие от смешанных браков. В правовом смысле они ничем не отличались от остальных, зато при ссорах им могли и припомнить происхождение. Ну это как водится. Англичане рассказывали анекдоты про скупость шотландцев, выпивку и желание подраться ирландцев, вороватость фламандцев, глупость с гонором нормандцев и излишне высокое мнение о себе французов. Те, в свою очередь, недолюбливали жителей острова и любили обвинять их во всяческих грехах.

Правильней было бы сказать, что Соединенные Королевства в целом очень большие, но, даже глядя на Англию, несложно обнаружить различия между Севером и Югом, Западом и Востоком, а также между сельской местностью и городом. Характер людей, еда, традиции, одежда и язык частенько сильно различаются. Да и разнообразие природы не может не вносить в поведение определенный вклад. Поэтому митифы ничем особенным от прочих не отличались. Выходцы с Юга бывают не менее смуглыми, а с северных гор даже более дикими и непредсказуемыми.

Охотился Поваленное Дерево только зимой и имел собственные участки где-то далеко в чаще, принося на продажу прекрасные шкурки пушного зверя. Между прочим, когда хотел, умел нормально разговаривать и не вспоминал прозвищ.

— Я тебя когда-то обманывал?

— Не самый сильный, зато хитрый и всегда найдет возможность получить выгоду. Причем все будут уверены в своем превосходстве, а на деле больше всех получает койот.

— Мне уйти? — зло спросил я.

— Почему ты не куришь? — спросил он неожиданно, заставив растеряться. — Ты же не методист и не квакер. Бретанцам[18] можно.

— Индеец, который не пьет, заинтересовался, почему белый не курит?

— Давным-давно, — заговорил вайандот размеренным голосом старого сказителя, замолчал и продолжил уже нормальным тоном, — я был молод и крайне глуп. Встретил по дороге к фактории двух трапперов. Они меня угостили выпивкой. Потом еще и еще. Добрые такие, готовые поделиться с первым попавшимся по дороге охотником. Утром очухался — ни бобровых, ни пушных шкур, ружья нет и даже лошадь увели, а голова болит жутко. И ведь не просто так шел: для семьи многое приобрести требовалось. Мы тогда чуть с голоду не умерли. До сих пор стыдно.

— Не догнал?

— Я их потом встретил. Лет через пять. У меня память хорошая и на плохое, и на хорошее.

Я посчитал за лучшее не выяснять подробностей случившегося. Хотя про Поваленное Дерево говорили, что он в душе почти белый, в иных отношениях спокойнее не знать. Снятый скальп — не самое плохое, что случается. Странно, что вообще о таком заговорил. Не так часто радует откровениями.

— Но вот с тех пор не пью. Совсем. И детей бил смертным боем, если кто посмел приложиться к бутылке. Это слабость, и нельзя ей потакать. Человек должен быть выше и не превращаться в животное.

— Мне лет пять было, — заговорил я без особой охоты, когда он замолчал в ожидании. — Добрался до отцова кисета. Потом было жутко плохо и выворачивало наизнанку. Уже внутри ничего нет, а желчью рвешь. Сначала не мог находиться даже рядом с курящими, потом притерпелся. Только в рот не беру.

— И чего в том тайного?

— Да ничего, — произнес я с досадой, — но мне приятнее выглядеть верующим, чем отравившимся.

— Шустрый Койот и есть, — определенно с удовлетворением подвел черту старый индеец. — Договорился?

— Да. Подойди к Шарлю, — поднимаясь, отрезал я, испытывая злорадное удовольствие от отсутствия подробностей. Пусть сам выясняет.

Хоть здесь сверху оказался. Его внук получит работу на ферме вместо меня, и компаньону по гвоздарному станку хороший аргумент для переговоров с Жаком и Мари. Пожалуйста, есть замена и просит не сильно много. На самом деле молодой парень положил пламенный взгляд на девочку Сорелей. Пара лет — и войдет в возраст, а пока привыкнет. Заодно будет в курсе, чего у них там на ферме имеется и сколько просить в качестве приданого. Нормальные индейцы платят за скво, а здешние на удивление охотно приняли правила бледнолицых. Полагаю, от иезуитов усвоили новый взгляд.

— А забавную историю не хочешь на прощанье?

Я замер. Ну есть такая слабость, потому и Бэзила не стал затыкать в свое время. Люблю, когда красиво врут. Правду, один черт, никто не рассказывает. Разве что около и возле. В молодости он был волкодав! А чего сейчас болонка? Так приболел.

— Знаешь, почему осина всегда дрожит?

— Иуда на ней повесился. А другие говорят, — озадаченно сообщил слышанное еще в детстве, — крест для Господа из нее сделали, потому до сих пор в ужасе.

— А ты один раз посмотри, как листья прикрепляются. Всегда вот так, — он показал, — чтоб обе стороны к солнцу обращены были. Оно двигается — и они тоже от ветерка. Всегда к свету обращены обе стороны. Поэтому глаз и видит дрожь.

Я невольно открыл рот. Разное приходилось слышать, и от него тоже, но вот такое…

— Ты же католик!

— Это не означает, что идиот. Надо уметь смотреть, а не слушать глупости бледнолицых. — Строгий рот рассекла щель с желтыми зубами. Так улыбается. Не часто вижу. Приятно, наверное, подколоть колонистов, всегда считающих себя умнее. — Например, осины размножаются побегами, прорастающими из корней, поэтому любая роща — одно большое дерево.

Глава 7

Деньги к деньгам

Вопрос был совершенно бессмысленным, однако не первая проверка знаний и памяти вне заданного урока. Никогда в таких случаях я не пытался возражать. Даже если не слышал, мадам с удовольствием поделится. Иногда ее сведения оказывались достаточно любопытными.

— Конечно, знаю. С севера на юг: Канада — столица Йорк. Каледония[19] — Каско,[20] Батавия — Новый Амстердам.[21] Альбион[22] — Акиндек.[23] И Новая Галлия[24] — Эшли.[25]

— А почему так называются?

Я сделал виноватое лицо. Уж точно колонии появились задолго до моего рождения, и советоваться авторы идеи не приходили.

— Названия отнюдь не случайны, — привычным тоном учительницы провозгласила она. — Хотя все колонии являются владениями нашего короля, в Батавии первыми селились фламандцы, в Альбионе англичане, в Каледонии шотландцы, а в Галлии французы. Их и сейчас там большинство из одного народа, хотя никаких запретов не существует. Когда едешь самостоятельно, проще устроиться среди людей своего языка или тем более имея знакомых с родственниками.

То есть в Канаду, в отличие от остальных территорий, ехали все подряд. Оно и неудивительно. Самые северные и холодные земли, и здесь по первости каторжников завозили, пока не выяснилось, что удобнее использовать где теплее. Особенно на плантациях и в шахтах.

— А теперь самое важное! — сказала торжественно. — Законы соответственно различаются согласно существовавшим в землях, откуда первоначально прибыли переселенцы.

А вот это сюрприз. И очень серьезный.

— В Канаде, Каледонии и Галлии действует сеньорское право. Фактически это означает, что земля принадлежит королю и он выделяет определенные участки помещикам, которые раздают землю в аренду. Частенько они при получении жалованной грамоты обязывались заселить территорию, получая право перевезти в колонии добровольных кабальных слуг. То есть те должны были отработать определенный срок на хозяина и после этого становились арендаторами.

А то я не знаю! При последнем монархе с чего-то запретили подобную практику. Вообще через океан перебраться стало очень проблематично без хороших знакомств или денег. Хотя бывают разные ловкачи. И со стороны желающих, и те же помещики норовят обжулить чиновников. Каждый работник — это дополнительный доход, вот и стараются. Правда, вряд ли жизнь у таких «добровольцев» сильно отличается от приплывших на каторжных судах. Раб — твое имущество, и зря его портить самый паршивый господин не станет. А кабальный временно на тебя трудится. Значит, надо выжать до капли все возможное.

И все равно многие ехали и едут. В Старом Свете для многих мечта — надел в десять-двадцать акров. В колониях нередко уже стремятся заполучить сто шестьдесят или триста двадцать. Никого не удивляет размер. А ради такого участка имеет смысл погорбатиться. Слышал я про места в Охайо и Альбионе, где полно скваттеров, самовольно возделывающих землю. Да чего там говорить, в нашем Мичигане каждый третий. И никто не стесняется. Губернатор с властями далеко, а с реки Святого Лаврентия, где все нарезано помещикам, ушли в леса. Охотиться много прибыльнее, и никто приказов не отдает.