Ма. Лернер – Делай, что можешь (страница 10)

– Слышь, Степановна, – сказала соседка в повисшем молчании, – у Женьки мальчишка пропал. Ишо ночью. Уже с утра ищут, никто не видел.

И опять какое-то злорадство во вроде бы сочувствующем тоне.

– Видать, на речку убежал и утоп. Уж ныряли-ныряли, нет тела.

В голове внезапно стрельнуло, и, как с часами, пришло твердое знание. Малолетка боялся идти к реке, спрямляя путь через кладбище, как старшие товарищи, захотел обойти и в темноте свалился в яму. Теперь выбраться не может. Изрыдался и заснул. Даже не слышал, как орали, разыскивая.

– Дтё в черн враге, – произнес, старательно выговаривая.

Никогда со мной такого не происходило прежде. И вроде за Николкой не числится. Наше совмещение крепко перетряхнуло ему башку и нечто вырвалось наружу?

– Где? – переспросила мамаша, глядя настороженно.

– Черный овраг, – перевела Катя.

Я быстро закивал.

– Точно?

– Да!

Как мешает невозможность нормально говорить! Вместо слов какие-то звуки противные, если не считать небольшого запаса старых.

– Следи за братом, – строго сказала Кате наша мамаша, – я сбегаю до Евгении Васильевны.

Поверила? А вот взгляд соседки мне сильно не понравился. Жадно и с опаской глядит. Разговоров теперь вагон будет, но не молчать же? Мальчишка незнакомый, ну и что? Не погибать же ему.

Глава 4

Практика целителя

– Судороги, – глотая слезы, говорила еще не старая женщина с усталым лицом, машинально держа за руку молодого симпатичного парня, уставившегося на меня в отличие от излагающей симптомы матери, – начинаются с одной стороны. Сначала легкое покалывание в руке. Иногда в пальце, и хуже того, не идет на всю руку, а переходит на такой же на другой. Если массаж делать, облегчение приходит. Обычно остается в сознании, несмотря на боли, но иногда обмороки случаются. Врачи говорят – эпилепсия, падучая то есть, только странная. Да откуда ей взяться! – вскричала со страданием в голосе. – Никогда в роду ничего такого не случалось.

«Ну, это еще не показатель», – подумал я.

Неделю жил спокойно. Мамаша больше не бегала сзади, усвоив на третий день, что пока не выполню задания, не сяду. А вот потом на ее возмущение ноль внимания, и приставать, если нет чего реально важного, не стоит. Вставал и демонстративно уходил не отвечая. Попытки по-старому награждать подзатыльниками пресек, погрозив пальцем. Она аж с открытым ртом застыла и вынужденно приняла новое положение, а в ее вечной ругани появилось «вылитый Ермолай», причем с заметным уважением. Тот тоже мастерски умел смываться, стоило попросить помочь. Впереди предстояла уборка картошки, но пока ничего реально тяжелого. Привычно чистил коровник, свинарник, птичник с крольчатником, задавал корма, а потом занимался своими делами – самообразованием. Точнее, изучал Катины учебники. Ошибки – мелочь. Надо правила выучить, и через месяц-другой можно считать себя грамотным.

Первоначальная растерянность прошла. Главное уже усвоил. История пошла не туда после Корниловского выступления. Октябрьской революции не случилось, вместо нее некая республика. То есть в тексте для училища подробно расписывалось, кто кого сменял, что происходило, но в данный момент это все не важно. Куча тщательно подготовленных ходов и фактов оказалась мусором. Ленина с Троцким и Свердловым грохнули военные при аресте, причем об этом говорилось как о патриотичном акте, хотя правильней было б отдать под суд, а про Сталина и вовсе ни слова. Куда делся, неясно, но странно от учебника истории для младших классов ждать подробностей. Это искать придется в серьезных книгах. Пока рано, да и смысла нет.

По-прежнему не хватало слов для нормального разговора, хотя уже гораздо лучше объяснялся. Синапсисы[4] прорастали, давая новые связи, да и гонял постоянно энергию, помогая выздоровлению. Я решил никуда не торопиться, вживаясь в окружающий мир. Надо изучать обстановку и думать. Теперь точки вмешательства совсем иные, и торопиться глупо. Человечество не так просто свернуть с прежнего пути, и буду думать. А также учиться говорить. Уж это дурацкое состояние больного на голову точно не предусмотрено прежним планом!

Понимаю на слух практически все, кроме специфических терминов. Собственно, и прежний жилец этого тела не был откровенно глуп. Говорил не очень, а когда к нему обращались, разбирал. Вот с абстрактным мышлением беда. Чего не видел: бога, законов, другого города – для него не существовало, и слова – пустой звук. К тому же не хотелось прежде необходимости раскрываться. Как поведут себя родители, обнаружив внезапное поумнение, неизвестно. То есть мать привыкла командовать, и сильно разумный сын, устанавливающий новые правила поведения, вызвал бы резкое недовольство. Потому продолжал послушно подчиняться в не имеющих важности вопросах. Основные труды по хозяйству так и висели на мне. В любом подворье полно работы с утра до вечера, и найти занятие раз плюнуть. Я честно трудился, иногда не дожидаясь указаний, просто раз вчера ворочал, начинал сегодня продолжать, заодно возвращая утраченную физическую форму и мысленно произнося целые речи для тренировки и учась обнаруживать синонимы и расцвечивать монолог. Общение с Катей, пересказывающей по просьбе уроки, а заодно и выучивающей очередной параграф в конспекте занятий, крайне помогало.

Махнул рукой, привлекая внимание, и постучал себя по голове. Очень раздражала невозможность самостоятельно расспросить, без посредника. Все равно бессмысленно мамаше что-то объяснять. Ей все пофиг, однако для порядка всегда изображала заинтересованность, а поскольку и Николке прежде было фиолетово из-за отсутствия понимания, больных и слушать не стоило. Либо мог помочь, либо нет. Одним вливанием энергии серьезные вещи не исправить. Разве боли убрать и общее состояние улучшить. Теперь все иначе. Во-первых, я неплохо умел лечить, хотя всерьез прежде этим не занимался. Светить способности не стремился. Так, по мелочи, в семье. Во-вторых, Николка оказался очень сильным сенсом. К тому же или у него нечто сдвинулось от нашего сообщества, или прежде и так имелось, однако использовать не умел, но границы прежних возможностей для нашего общего тела изрядно раздвинулись. Во всяком случае, пропавшего мальчишку нашли, где сказал. Ничего такого прежде с ним, да и со мной не происходило.

– Глава, – спрашиваю, – болит часто?

– Нет, – сказал парень, – не было такого.

– Ты лечь, – показал на давно приспособленный под это дело деревянный топчан. – Стальным мчать.

– Молчать надо, – перевела мать, заметив беспомощный взгляд.

– Смерть не будет, – сказал, закончив тщательный осмотр пациента. – Зеся, – показал на точку в голове, – выросло неправильно.

Ну не поворачивается язык сказать «опухоль». Николка такого знать не мог, без сомнений.

– Не страшно. Маль-мало, с зерно, но давит, – беспомощно развел руками, не найдя нужных слов. На этот раз не притворяясь. – Расти будет, тогда плохо. Или нет. Врач резать кость, через дырка отрежет.

– А станет? – очень серьезно спросил парень. – Как ему объяснить, откуда знаю?

– Рентген.

Уже делают, точно знаю, однако для того требовалась куча оборудования и хороший профессионал, чтобы разобрался с результатом, но смотрели в основном кости. Полной уверенности в возможности отличить больную ткань от здоровой, да еще столь малую, не имелось. Очень важно разузнать допустимость проверки. Поговорить с Евгением Карловичем? Вряд ли успел забыть. Нет. Не сейчас. Пусть сами разбираются.

– А ты видишь без?

– Ага.

Странно отрицать.

– Может, и убрать без трепанации, как рассказывают, сумеешь? – спросил с надеждой.

– Делать треп…

Немножко сыграть в дурака.

– Сверление черепа, – догадался парень о затруднении.

– Гимназ?

– Да, последний класс.

– Умный… Я могу. Тяжко, долго…

Вот теперь мать Николки, с подозрением прислушивающаяся, одобрительно кивнула.

– Дохтур быстро.

– Зато без дырки в голове.

Я молча пожимаю плечами. Не мой выбор.

– Раз, два, три прихода. Смотреть опосля. Щас знать не можу. Четыре, пять.

– Но он сумеет, Ульяна Степановна? – Это уже клиентка.

– Сказал – сделает, – с полной уверенностью заявляет мамаша.

С утра она подвалила и с неуместной застенчивостью, все ж не заметить изменение поведения не могла, спросила, готов ли я лечить. Мне самому любопытно, но четко выдал: скажу да – норм. Нет – не стоит настаивать. Мне еще жить охота, а силы небезграничны.

– Токмо в прошлый раз до больницы долечился, – солидно заявила мамаша. Я прямо без усилий видел, как в головенке у нее щелкают цифры. – Больной здоров, а сам в ентой… коме. Потом пришлось кучу денег потратить на лекарства и врачей.

Я совершенно точно знал – вранье. При выписке был разговор. В тот момент ничего не понял, однако позже прокрутил еще раз и разобрался. То есть что-то она должна была внести в кассу, однако после находки часов главного врача Евгения Карловича он как-то уладил с платежами. Счетоводы неведомыми путями списали долг. Скорее всего, за счет благотворительности. Так что не зря помог. И благодарность наверняка существенной оказалась.

– Все, что есть…

– Все так говорят, а задним числом: «Я не я, и лошадь не моя». А кровиночка моя сызнова в больницу?

– Но я ж готова, сколько скажете, заплатить, – краснея, сказала женщина.

– Выйдем, – решительно потребовала мать.