М. Роуз – Меморист (страница 50)
Пять минут спустя администратор открыл дверь номера двадцать три, двухместного люкса с матово-голубыми стенами, высокими потолками, паркетным полом и большими двустворчатыми окнами, выходящими на церковь напротив. А у окна, словно дожидаясь Меер, стоял сияющий черным лаком рояль «Бозендорфер». Его поверхность была подобна бархату. Клавиши сверкали. Инструмент словно упрашивал сесть за него и начать играть.
Впервые за последние четыре часа Меер выпустила свою сумочку из рук, рассталась с ней, положила на скамейку перед роялем и сама села рядом. Поставив пальцы на клавиатуру, она закрыла глаза и какое-то время сидела молча, просто наслаждаясь прикосновением к гладкой слоновой кости.
Где-то у нее за спиной Себастьян разговаривал с администратором, но Меер не обращала внимания на них, не думала о бесценном сокровище, находящемся у нее в сумочке. Ее пальцы, словно сами собой, начали двигаться по клавишам, исполняя музыку. Она не выбирала «Аппассионату»; соната сама выбрала ее. Во всем мире осталось только покрывало звука, заслонившее все органы чувств Меер, рассеявшее все ее мысли, прогнавшее прочь физическое ощущение самой себя, подхватившее ее на руки и унесшее прочь, воспарившее вместе с ней в другое пространство, где не было ничего, кроме звука. Богатого, сочного, гармоничного.
Меер почувствовала, что Себастьян обращается к ней, только когда он положил руку ей на плечо, но она не хотела возвращаться в настоящее, ей хотелось — нет, настоятельно требовалось — закончить хотя бы это одно произведение. Опасаясь, что рояль открывает дверь к кошмарам, Меер не садилась за инструмент так долго, что уже сама успела забыть, когда это было в последний раз. Однако поскольку ей все равно не удавалось спастись от провалов в прошлое, не было смысла избегать контакта с роялем и дальше.
Закончив, Меер опустила голову, вслушиваясь в отголоски последних нот, повисшие в воздухе, в переход от звука к тишине, от тембра и тона к одной только вибрации. Ее беспокойство нисколько не уменьшилось, однако теперь, после исполнения сонаты она была больше готова к тому, что должно было произойти, словно музыка придала ей дополнительные силы.
Вздохнув, Меер пододвинула сумочку к себе. Пора.
Открыв кожаную сумочку, она сунула руку внутрь, нащупала носовой платок, в который была завернута флейта, и вытащила ее. Тонкий предмет, полностью скрытый хлопчатобумажной тканью, застыл, погруженный в глубокую спячку, однако пальцы Меер ощутили что-то живое, наполненное внутренней энергией. Это было что-то сродни прикосновению к клавишам рояля.
— Меер? Ты не слышала ни слова из того, что я тебе говорил на протяжении последних пяти минут. Что с тобой? — Присев рядом с ней, Себастьян обнял ее за плечо. — Ты вся дрожишь. — Он погладил ей волосы, словно успокаивая ребенка. — Мне страшно за тебя. Только посмотри на себя — а ты лишь взяла флейту в руки.
— Ну и пусть. Это может быть так важно для многих людей. Для тебя. Что, если флейта — то самое, что вытащит Николаса из пропасти?
Нагнувшись, Себастьян прикоснулся поцелуем к ее губам. Меер показалось, что от его губ на нее пахнуло жаром, словно от них должен был остаться ожог, и она отдернулась назад, испугавшись обжечься еще сильнее.
— Я должна это сделать, — решительно сказала Меер. — Мне нельзя бояться.
Развернув платок, она достала флейту, и они увидели древнюю человеческую кость, покрытую сотнями вырезанных символов, сложных и незнакомых.
ГЛАВА 67
Они изучали флейту и ее таинственные узоры, когда в окна застучал сильный дождь и прогремел раскат грома, от которого содрогнулся весь дом. Задернув шторы, Себастьян вернулся к Меер, сидевшей на диване. И тут погас свет.
Наступившая внезапно темнота была полной. Меер почувствовала, что Себастьян встал, услышала, как он наткнулся на что-то, выругался про себя, а затем ощутила в воздухе отчетливый запах серы.
Вдруг вспыхнуло пламя свечи, озарившее лицо Себастьяна и ту часть комнаты, где он стоял. Свет из другого времени и другого места. Это мог быть XIX век. Это мог быть Арчер Уэллс с подсвечником в руке. Но это было не так, напомнила себе Меер, когда Себастьян подошел к телефону и снял трубку.
— Гудка нет, но это радиотелефон. Он не будет работать при сбое электроснабжения. Я не обратил внимания, есть ли в номере обычный стационарный аппарат. Ты его не видела?
— Нет, но если он есть, то должен находиться в спальне.
Себастьян вышел, и через минуту послышался его голос:
— Да, ты была права.
Меер услышала, как он набирает номер, затем говорит по-немецки. Наконец Себастьян вернулся в гостиную.
— Весь район остался без электричества. Не ходят ни трамваи, ни метро. Гроза что-то повредила. Я спущусь вниз и принесу еще свечей.
Он уже подошел к двери, но остановился и, постояв, вернулся к Меер и сел рядом с ней.
— Ты должна понять, что это не имеет к нам никакого отношения. Никто не может знать, что мы здесь, но ты все равно никому не открывай дверь, хорошо? Я возьму ключ с собой.
Меер вдруг отчетливо вспомнила, как уже оставалась в темноте вместе с ним. Как он вот так же стоял в дверях. Обращаясь к ней с другой просьбой.
Нет, не он.
— Ты видишь прошлое, да?
Она молча кивнула.
— И в нем есть я?
— Нет, не ты.
— Но кто-то, имеющий отношение ко мне?
— Не могу точно сказать, — уклончиво ответила Меер.
— Ты не хочешь это выяснить, да?
— Не хочу.
Меер поняла это только тогда, когда произнесла вслух. Поняла еще кое-что, но не стала говорить об этом.
— Кто бы это ни был, он сделал тебе что-то ужасное, так? Он тебя обидел? И именно поэтому иногда ты словно уже готова открыться мне, но всякий раз сдерживаешься?
— Возможно, — прошептала Меер.
— От твоего отца и Фремонта Брехта я узнал, что ты здесь сейчас для того, чтобы на этот раз все исправить. Мы возвращаемся в круг тех же самых людей, получив возможность сделать все лучше. Не повторить прошлых ошибок. Я бы ни за что на свете не обидел тебя, Меер. Напротив, я хочу тебе помочь, защитить тебя.
Подняв руку, Себастьян нежным движением смахнул волосы с ее лба.
Противоречивые чувства предостерегали Меер держаться от него подальше, но в то же время призывали отдаться ему. Она не сделала ни того, ни другого. Себастьян печально усмехнулся, и у нее буквально разорвалось сердце.
— Я вернусь через несколько минут. Хорошо?
Она кивнула.
После того как он ушел, Меер осталась сидеть в полумраке. Они с Себастьяном сейчас ощущали то самое, о чем ей говорил ее отец. То, что древние мудрецы, последователи Пифагора и Юнга, первые христиане, язычники и каббалисты определяли как единое духовное подсознание. Все люди являются частью одного огромного вселенского сознания — вот уже много лет отец упорно пытался объяснить это Меер. И души, связанные между собой на протяжении нескольких жизней и за тысячелетия сблизившиеся друг с другом, со временем приобретают возможность общаться без слов, посредством этого общего сознания. Когда Меер стала достаточно взрослой, чтобы понимать суть этой концепции, она пришла к выводу, что в ней есть надежда. Больше того, поразительная, чудесная мысль. Если это так, тоску и одиночество, терзающие стольких людей, можно будет извести под корень. Однако сама Меер в нее никогда не верила.
Меер поднесла флейту к губам и осторожно подула, исполняя ноту до. Флейта выглядела такой хрупкой и непрочной, что, казалось, могла сломаться от одного дуновения. Звук получился неуклюжим, старающимся стать похожим на музыку, но тщетно. Меер снова исполнила ту же самую ноту и подождала, но внутри у нее ничего не шелохнулось. А с какой стати она что-то ждала? В тех видениях о прошлом, которые ей являлись, Арчер Уэллс хотел заполучить флейту только вместе с мелодией. Без одной определенной мелодии инструмент представлял собой лишь любопытную безделушку. Возможно, даже и с мелодией флейта осталась бы только игрушкой.
Подсвечник, оставленный Себастьяном на столе рядом с роялем, отбрасывал дрожащие тени на стены, и Меер в полумраке внимательно осмотрела флейту.
Одним из ее любимых полотен в музее Метрополитен была меланхоличная картина Жоржа де ла Тура под названием «Кающаяся Магдалина». На ней хрупкая темноволосая женщина, повернувшись спиной к зрителям, сидит в полумраке комнаты, освещенной лишь одной свечой. Ее облик, озаренный таинственным светом, отражается в зеркале с затейливой резной рамой. На столе рассыпаны жемчужины, золотое ожерелье и браслеты упали на пол. На коленях женщина сжимает череп.
И вот сейчас в свете свечей флейта в руках Меер приобрела те же самые таинственный цвет и зловещее сияние, что и человеческие кости на живописном холсте.
Изучая сотни черных знаков, вырезанных на костяной трубке, Меер пыталась найти среди них хотя бы один знакомый, но тщетно. Она не знала, то ли это символы давно забытого древнего иероглифического письма, то ли просто бессмысленные узоры, — и воспоминания из прошлого ничем не могли ей помочь. Но Меер помнила ощущение прикосновения к этой кости… случившегося давным-давно, когда она похитила ее из кувшина, висящего на дереве, на берегу священной реки, в стране, название которой она не знала.
Костяной предмет имел в длину около шести дюймов и меньше двух дюймов в поперечнике: слишком маленький, чтобы быть локтевой, бедренной, большой берцовой или лучевой костью Девадаса, но, возможно, он был вырезан из любой из этих костей.