М. Рио – Словно мы злодеи (страница 71)

Горе охватило меня так внезапно, что я подумал, что сейчас отключусь. Он был здесь, в этой комнате, где мы пытались его запереть, с глаз долой, в обществе всех наших смертных грехов. Шатаясь, я встал, ощупью вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.

Я взобрался по лестнице в Башню, не зная, что там обнаружу, но мне отчаянно хотелось оказаться как можно дальше от комнаты Ричарда. На первый взгляд все выглядело как обычно, и пару секунд я, качаясь, медлил на пороге в надежде, что домашняя привычность меня успокоит. Наша комнатка на чердаке, две кровати, две книжные полки, два шкафа. Когда ноги стали держать меня надежнее, я вошел. Свою разобранную постель я застелил тщательнейшим образом, откладывая неизбежный переход на половину Джеймса. Когда расправлять больше было уже нечего, и нечего складывать, и нечего убирать в ящики или прятать в шкаф, я переместился из своего угла в его угол.

Я выровнял стопки книг, выбил пыль из штор, поднял карандаш, скатившийся с полки на пол. Джеймс был аккуратен, как всегда, и мне особо нечем было заняться. В конце концов я взялся за покрывало, расправил его и простыню под ним, пытаясь не думать о Джеймсе и Рен и о том, как появились все эти морщинки и складки.

Угол простыни выбился из-под матраса. Я присел, чтобы заправить его, но остановился, когда мои пальцы наткнулись на что-то неожиданно мягкое. Я поднял руку, с ладони слетела белая пушинка и снова опустилась на пол. Отогнув угол покрывала, я увидел у одной из ножек кровати кучку белого ватного пуха, как будто его постепенно мимоходом сметали сюда ногой. Я завернул одеяло еще выше. Если там клопы или пружина торчит, мне нужно будет вписать новый матрас в перечень, который я составлял для настоящих смотрителей.

Я снял с изножья матраса простыню на резинке. У его края виднелся неровный разрыв, похожий на ухмыляющийся рот дюймов шесть длиной. Я проверил, не торчит ли из пола гвоздь или щепка, но не нашел ничего, что могло бы порвать ткань. Дыра зияла, смеялась надо мной, и я даже не понимал, что наклоняюсь все ближе к ней, пока не увидел на ее краю тонкий красный след, похожий на мазок помады. Пару секунд я сидел, глядя на матрас, как будто меня приварили к месту. Потом сунул в дыру руку.

Я шарил в путанице пружин, ваты и пены, пока не нащупал что-то крайне, несомненно твердое. Его нелегко было извлечь – что-то на конце цеплялось, – но я рванул посильнее и выдернул его, уронив на пол. Лежа на полу, эта вещь выглядела угрожающе неуместной – анахронизм, почти готика, украденная из своего времени, из эпохи более темной. Что-то в глубине моего мозга знало, что это на самом деле такое – старый наконечник багра, загнутый с одной стороны, как коготь, снятый с давно забытой стойки для инструмента у задней стены лодочного сарая. Крюк и основание наспех вытерли, но в неровностях так и осталась кровь, она трескалась и осыпалась, как ржавчина.

Моим легким не хватало воздуха. Я подхватил багор с пола и бежал из комнаты, прижимая ладонь ко рту; я боялся, что выблюю сердце на пол.

Сцена 4

Я рысью промчался через лес в КОФИЙ, так же как несколько недель назад, когда сжимал в кулаке лоскут. Багор я нес, как копье, ноги месили землю в кашу. Когда показалось здание, я осознал свою ошибку – я забыл про время. Народ уже стоял в очереди у входа, театралы в вечернем беседовали и смеялись, держа в руках блестящие программки. Я резко пригнулся и крадучись пошел вдоль подножья холма, низко опустив голову.

Боковая дверь на лестницу открылась со скрипом. Я поймал ее, когда она попыталась за мной захлопнуться, и дал ей закрыться мягче, потом помчался вниз по лестнице с такой скоростью, что едва не упал. Пока я проталкивался по заставленному мебелью подвалу, лицо мне щипал пот. Три мучительные минуты спустя я нашел комнату со шкафчиками, и открытый замок взглянул на меня единственным глазом циклопа. Я снова оттащил в сторону столик, снял замок и распахнул дверцу. Кружка была на месте, ее никто не трогал, обвиняющий лоскут лежал на дне, как скомканная салфетка. Я бросил багор рядом с ней, захлопнул дверцу и пинал ее, пока она не встала ровно, на звук мне было наплевать. Замок царапнул дверцу, когда я пихал его обратно в петли, и я без колебаний защелкнул его. Спотыкаясь, я отошел, пару секунд посмотрел на шкафчик и снова заторопился к лестнице; от подошв моих ног к макушке поднималась горячим пьянящим потоком паника.

Я пробежал два коридора за сценой, слушая просачивавшийся сквозь стены шум и ропот зрительного зала. За задником мимо меня промчались в кулисы двое второкурсников; когда я пронесся дальше, они стали тыкать пальцами и шептаться. Я распахнул дверь гримерки, и все дружно подняли глаза.

– Где ты, твою мать, шляешься? – рявкнул Александр.

– Простите! – сказал я. – Я просто… потом объясню. Где мой костюм?

– Ну, в нем Тимоти, потому что мы не знали, где ты!

Я развернулся и увидел, что Тимоти (второкурсник, обычно игравший мятежного слугу Корнуолла) уже вскочил с зеленым лицом и ролью в руке.

– Черт, прости, – сказал я. – Тим, давай его сюда.

– Слава богу, – сказал он. – Слава сраному богу, я пытался выучить твой текст…

– Извини, тут кое-что случилось…

Я быстро надевал то, что он сбрасывал, борясь с сапогами, перевязью, мундиром. Гул зрительного зала, потрескивавший в динамике у нас над головой, зашуршал и стих. Из зала донесся тихий вздох, и я понял, что дали свет на небесный дворец Лира.

Кент: Я думал, королю герцог Олбени больше по сердцу, чем Корнуолл.

Глостер: Так нам всегда казалось; но теперь, при разделе королевства, не понять, какого из герцогов он ценит выше, потому что равенство столь выверено, что любопытству никак не выбрать из отведенных им частей.

Кент: Ведь это ваш сын, милорд?

Я взглянул на Александра, который стоял на коленях, шнуруя мои сапоги, пока я возился с пуговицами жилета.

– Джеймс уже на сцене? – спросил я.

– Надо полагать. – Он так сильно дернул шнурки, что я едва не потерял равновесие. – Стой смирно, чтоб тебя.

– А Мередит? – Я потянулся за галстуком.

– Полагаю, в кулисе.

– Значит, она здесь, – сказал я.

Он поднялся и принялся вдевать мой ремень в шлевки.

– А где ей быть?

– Не знаю. – Пальцы меня не слушались, тряслись, не в силах завязать знакомый узел. – Прошлой ночью ее не было.

– Потом будешь об этом переживать. Сейчас не время.

Он слишком туго застегнул мне ремень, сгреб со стола мои перчатки. Я взглянул в зеркало. Волосы мои были дико взлохмачены, на щеках блестел пот.

– Жутко выглядишь, – сказал Александр. – Заболел?

– Как будто болен от работы мыслей[73], – произнес я, не сумев удержаться.

– Оливер, какого…

– Не обращай внимания, – сказал я. – Мне пора.

Я выскользнул в переход, прежде чем он успел что-то сказать. Дверь тяжело закрылась за мной, и я остановился, держась за ручку, вынужденный постоять неподвижно из-за чудовищной сосредоточенности, требовавшейся – в то мгновение – просто для того, чтобы дышать. Я закрыл глаза, освободив мозг от всего, кроме вдоха-выдоха, пока меня не вернула к жизни последняя строчка первой сцены. Голос Мередит, низкий и решительный:

– Нам надо что-то делать.

Я направился в кулисы.

Спотыкаясь, я шел вдоль декорации в немилосердной тьме за сценой, пока мои глаза не привыкли к холодноватому свету рабочей лампы в суфлерском углу. Помреж заметил меня и зашипел в гарнитуру:

– Рубка? У нас тут живой Эдгар. Нет, оригинал. Вид потрепанный, но одет и к выходу готов.

Он прикрыл микрофон ладонью, пробормотал:

– Друг, Гвендолин тебе яйца оторвет, – и вернулся к наблюдению за сценой.

Я на мгновение задумался, что бы он сказал, поведай я ему, что Гвендолин меня сейчас волнует меньше всего.

На сцене Джеймс склонил голову в сыновнем почтении.

Глостер: Лучшее наше время в прошлом. Интриги, предательство, лживость и череда гибельных бед не дадут нам покоя до могилы. Отыщи этого злодея, Эдмунд…

Рот Джеймса дернулся, и я вспомнил, что он твердил прошлой ночью и как мне было не по себе. Глостер закончил речь и пошел по усыпанному звездами полу в противоположную кулису.

– Вот, – произнес Джеймс, когда он скрылся, – вот изумительная дурость нашего мира, когда удача от нас отвернется, – часто из-за того, что ведем себя неумеренно, – мы виним в наших бедах солнце, луну и звезды… словно мы злодеи по необходимости; дураки по принуждению небес; плуты, воры и предатели по воле господствующих сфер; пьяницы, лгуны и прелюбодеи по принужденному повиновению планетарным влияниям; и все зло в нас от божественного промысла!

Он взглянул в небо, сжал кулак и погрозил звездам. На его губах расцвел смех, зазвеневший у меня в ушах смело и бессовестно.

– Прелестное оправдание для потаскуна – возложить ответственность за свою козлиную повадку на звезды! – Он поднял палец, ткнул в одно из сотен созвездий и заговорил задумчивее: – Отец сопрягся с моей матушкой под Хвостом Дракона, а уродился я под Большой Медведицей, вследствие чего груб и похотлив. – Он снова рассмеялся, но теперь смех прозвучал горько. – Я стал бы тем, кто есть, мерцай над моим ублюдством целомудреннейшая звезда небесного свода. Эдгар…

Он помедлил, но было причиной того сомнение, что я выйду, или его тяготило что-то большее, я не знал. Я осторожными шагами ступил в наш звездный мир.