М. Рио – Словно мы злодеи (страница 54)

Серьезно, брат, я в женщину влюблен.

На мгновение я забыл свою следующую реплику. Мы смотрели друг на друга, и толпа вокруг нас растворилась, обернувшись неясной тенью и декорацией. Вздрогнув, я вспомнил текст, но не тот.

– Меня послушай, – сказал я, перескочив несколько строк. – Думать брось о ней.

Джеймс быстро заморгал под маской, потом отступил назад, отстранился от меня и продолжил. Я стоял неподвижно, наблюдая, как он ходит вокруг: его слова, шаги, жесты – все было исполнено тревоги.

Вышел слуга с новостями о грядущем празднике у Капулетти. Мы посудачили, построили планы, посговаривались, пока наконец не явилась третья маска – Александр.

Первую реплику он подал с края стола, где сидел с пуншем, приобняв двоих ближайших зрительниц – одна безудержно хихикала под маской, вторая отодвинулась от Александра в явном ужасе.

– Нет, милый мой, ты должен танцевать.

Он соскользнул со стола так плавно, будто состоял из жидкости, и приблизился своей размашистой кошачьей походкой. Оттолкнул меня локтем, обошел вокруг Джеймса, держась к нему почти вплотную, останавливаясь, чтобы разглядеть его под всеми интересными углами. Они перебрасывались словами и остротами, легко, ни к чему не обязывающе, пока Джеймс не произнес:

– Любовь нежна? Она груба, жестока / И яростна, и колет как терновник.

Александр издал мурлычущий смех и ухватил Джеймса спереди за дублет.

Александр:

Любовь груба, так будь с любовью груб! Коли за то, что колет, и осилишь. Футляр мне дайте, чтоб лицо убрать: Личина на личину.

Их маски столкнулись лбами, Александр так крепко держал Джеймса, что я услышал, как тот кряхтит от боли. Я направился было к ним, но стоило мне шевельнуться, как Александр пихнул Джеймса назад, точно мне в объятия.

Александр:

Что мне в том, Что глаз досужий различит уродство? Вот лоб насупленный, пусть он краснеет.

Я рывком поставил Джеймса на ноги и произнес:

– Давай, стучи и входим; а войдем, / Ног не жалейте.

Александр: Днем с огнем стоим!

Джеймс: Не день давно.

Александр (нетерпеливо):

Точнее говоря, Огонь перегорит, мы медлим зря. Пять раз я прав, я то, о чем судил, По разу каждым чувством подтвердил.

Джеймс:

Мы с легким сердцем собрались на бал, Но не идти умнее.

Александр: Кто сказал?

Джеймс: Мне сон приснился.

Александр: Надо же, и мне.

Джеймс: Какой?

Александр: Все врут, что видели во сне.

Джеймс: Бывает правдой то, что нам приснилось.

Александр: А, королева Мэб к тебе явилась!

Я отошел на два шага, чтобы посмотреть, как развернется этот особенный монолог. Меркуцио у Александра был остер, как бритва, неуравновешен, едва вменяем. Его острые резцы поблескивали на свету, когда он улыбался, маска плутовато мерцала, пока он танцевал, заигрывая то с одним зрителем, то с другим. И голос его, и движения делались все чувственнее и первобытнее, пока он вовсе не потерял над собой контроль и не ринулся на меня. Я отшатнулся, но недостаточно быстро – он сгреб меня за волосы, оттянул голову назад, к своему плечу, и оскалился у моего уха.

Александр:

Эта ведьма, когда лежат девицы на спине, Придавливает их и приучает Нести, как добрым женщинам пристало — Она такая!

Я боролся с его хваткой, но сила у него была железная, истерическая, и она шла вразрез с невесомым движением пальца, гулявшего по вышивке на моей груди. Джеймс, который наблюдал за нами, застыв на месте, стряхнул с себя оцепенение и оттащил Александра прочь.

– Уймись, уймись, Меркуцио, уймись. – Он обхватил лицо Александра ладонями. – Ты ни о чем болтаешь.

Блуждающий взгляд Александра состыковался со взглядом Джеймса, и Александр заговорил медленнее:

– Да, о снах,

Они – лишь дети праздного ума, Зачатые фантазией напрасной, Она бессодержательна, как воздух, И много переменчивее ветра.

Когда снова пришел мой черед, я заговорил осторожно, гадая, действительно ли Александр больше не опасен. Разговор, состоявшийся между нами незадолго до маски, был слишком близким, слишком недавним, чтобы от него отрешиться, как жжение свежей ссадины у меня на коже.

Я:

Твой ветер нам добра не принесет; Весь ужин съели, явимся мы поздно.

Джеймс обратил лицо к небу, сощурился на стеклянную пирамиду, которая казалась такой далекой, ища в потоке света от люстр тайну, дальнее мерцание звезды. Я вспомнил, как в ночь вечеринки мы стояли вместе в саду, вглядываясь в небо через неровный прогал в кронах деревьев. Наше последнее уединенное невинное мгновение; спокойствие, предваряющее удары и валы бури.

Джеймс:

Боюсь, что рано: мне смущает ум То, что пока подвешено меж звезд И горький свой отсчет начнет сегодня, С веселья этой ночи, чтоб окончить Оговоренный срок презренной жизни, Что у меня в груди заключена —