М. Рио – Словно мы злодеи (страница 46)

– Никто его больше не видит, пока на следующее утро Александр Васс – тоже с четвертого, последний – не спускается на причал покурить и не находит его в воде. Итого, у нас примерно три часа, когда мы не знаем, где Ричард был и что делал.

Они оба помолчали, глядя в узкое окно. День снаружи заливало жесткое белое солнце, никак не смягчавшее пронизывающий холод.

– А эксперт что говорит? – спросил Уолтон.

– Ну, сильный удар по голове, но она не может сказать, чем именно. Изначально мы предположили, что он и был причиной смерти.

Уолтон наморщил лоб.

– А что, нет?

– Нет.

Колборн тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились.

– Он был жив, когда упал в воду. Жив, но или без сознания, или слишком оглушен, чтобы перевернуться. Что бы это ни было, оно его ударило прямо в лицо, травма серьезная, но не смертельная.

– А от чего он тогда умер?

– Утонул, – ответил Колборн. – В каком-то смысле. Захлебнулся собственной кровью.

Я отвернулся от двери, прислонился к стене. Голова у меня кружилась, пульс бился слабо и далеко, и я подумал, каково это: воздуха все меньше, жизнь утекает в воду вокруг тебя, а твоя кровь, густая, как разлившаяся нефть, заползает во все пустоты, пока не поднимается к глазам и весь мир не делается алым. Удушье. Отказ всех систем. Провал в темноту.

Из соседней комнаты донесся резкий, внятный голос Колборна:

– Не складывается. Что-то мы упускаем.

– Бутылку от виски нашли?

– В лесу, примерно в четверти мили от причала. Думали, может, его бутылкой и ударили, но она целая. Пустая, целая, крови нет, отпечатки только его. Так что он, черт возьми, делал с трех утра до шести?

– Это время смерти?

– Точнее эксперт определить не смогла.

Они какое-то время помолчали. Я не смел шелохнуться в своем укрытии.

– Что думаешь? – в конце концов спросил Уолтон.

Колборн негромко раздраженно хмыкнул. Я потихоньку подался вперед, пока снова его не увидел; он качал головой, прикусив язык.

– Молодежь эта, – сказал он. – Четвертый курс. Не верю я им.

– Почему?

– Они же, мать их, актеры, – ответил Колборн. – Могут врать, как дышат, а как поймешь?

– Ох ты ж.

Они опять замолчали.

Потом Уолтон спросил:

– Что будем делать?

– Последим. Подождем, пока кто-нибудь не расколется. – Он обвел взглядом пустую столовую. – Вшестером в этой норе, рядом никого? Долго ждать не придется.

Полы заскрипели – они пошли в кухню.

– Ставлю на сестру, – сказал Уолтон.

– Может, и так, – ответил Колборн. – Посмотрим.

– Куда сейчас?

– Хочу дойти до того места, где нашли бутылку, посмотрю, может, пойму, как Ричард оттуда попал на причал.

– Ладно, а потом?

– Не знаю. Зависит от того, найдем ли мы что.

Уолтон что-то ответил, но его голос уже настолько отдалился, что я не расслышал. Шаркнув, за ними с глухим стуком закрылась дверь. Я сполз на пол, у меня обмякли ноги, словно в них не было костей. Огромная тень Ричарда встала у меня в мозгу, и если бы я мог говорить, то сказал бы ему:

– Был у тебя досуг в свой смертный час / Разглядывать, что скрыто в глубине?

На что он в моем воображении ответил:

– Казалось, был; я часто порывался / Дух испустить, но все поток ревнивый / Не позволял душе моей уйти, / Чтоб отыскать пустой просторный воздух.

– И ты от этой муки не проснулся?[58] – спросил я.

Он наконец бросил Шекспира и просто сказал:

– Нет.

Сцена 12

Первый день занятий прошел удивительно тихо. Рен не появилась, а Мередит приехала в понедельник так поздно, что никто из нас ее не видел, и ей разрешили поспать во вторник. Поскольку пришли только мальчики и Филиппа, преподаватели просто рассказали, что нас ждет в коротком семестре между Днем благодарения и Рождеством: «Ромео и Джульетта», начало занятий фехтованием и отрывки к семестровым экзаменам.

Вечер застал нас в библиотеке Замка (которую я накануне усиленно приводил в порядок). На столах громоздились ручки, карандаши, маркеры, блокноты и винные бокалы. В камине полыхал огонь, озарявший всю комнату, но холод он прогнал не полностью. Мы с Филиппой сидели с ногами на диване, лицом друг к другу, укрывшись толстым шерстяным одеялом. У меня уже час назад начали слипаться глаза, и я наконец позволил им закрыться. Наверное, я бы уснул, если бы не постоянное движение левой ступни Филиппы, качавшейся возле моей ноги, когда Филиппа писала.

Слова нового отрывка катались у меня между ушей, бессвязные и беспорядочные, еще не выстроенные в ряд и не затверженные на память. Мне дали нечто на удивление мощное – пламенную речь Филиппа Бастарда перед боем, из «Короля Иоанна»:

Величества, послушайте меня: На время подружитесь и совместно Острейшие направьте злодеянья На этот город – а его разрушим, Идите друг на друга в свой черед И режьте всех, пусть черт их поберет[59].

Сел я, когда раздался голосок:

– Привет. Прошу прощения за опоздание.

– Рен! – Джеймс взлетел из кресла.

Она стояла в дверях, глаза у нее были сонные и усталые, на плече висела дорожная сумка.

– Мы думали, ты не вернешься, – сказал Александр, нехорошо глянув в коридор, в сторону комнаты Мередит.

– Я вас достала? – спросила Рен, пока Джеймс снимал у нее с плеча сумку и ставил ее на пол.

– Нет, конечно. Как ты? – Филиппа поднялась, заранее раскинув руки.

Рен вплыла в объятия и крепко обхватила Филиппу за талию.

– Уже лучше.

Я следом за Филиппой поднялся с дивана и, на мгновение исполнившись глупой нежности, обнял их обеих.

– И нам.

Александр фыркнул.