М. Рио – Словно мы злодеи (страница 22)

– Девочки мне всякое рассказывают.

Я искоса взглянул на него.

– Интересное?

Он бросил на меня быстрый взгляд и ответил:

– Ты даже не представляешь.

Я чувствовал, что он хочет, чтобы я стал расспрашивать, поэтому не стал. Снова заглянул в зал, надеясь окончательно решить, что происходит у Мередик, но меня отвлекло новое мелкое движение. Следуя указанию Гвендолин, Рен склонила голову на плечо Джеймса.

– Ну чем не идеальная американская пара, – заметил Александр.

– Ага.

Полыхнула вспышка камеры. Джеймс рассеянно крутил прядь волос Рен, но сзади, у затылка, где, как я был совершенно уверен, это не заснял бы фотограф. Я нахмурился, прищурился, вглядываясь в происходящее.

– Александр, ты видишь то же, что и я?

Он проследил за моим взглядом, вяло изобразив любопытство. Джеймс продолжал накручивать локон Рен на палец. Я не понимал, осознает ли кто-нибудь из них, что он делает. Рен улыбалась – возможно, на камеру, – как будто у нее есть тайна.

Александр посмотрел на меня со странной печалью.

– Ты только что заметил? – спросил он. – Ох, Оливер. Такой же разиня, как они.

Сцена 2

Назначенная на следующий вечер репетиция в костюмах была нашим первым выходом на площадку с законченной декорацией. На верхней платформе стояли полукругом двенадцать больших тосканских колонн, а вниз вел пролет плоских белых ступеней – они спускались в Чашу, как мы это называли: плоский диск из искусственного мрамора на полу, восемь футов в диаметре, на нем и происходило злодейское убийство. За колоннами мягко светился сетчатый задник, переливавшийся всем спектром небесных цветов, от сумрачного смутного фиолетового до рыжего румянца зари.

С новой декорацией всегда возникают трудности, которых не ждешь в начале репетиций, и все мы вернулись в Замок усталыми и раздраженными. Мы с Джеймсом тут же поднялись в Башню.

– Мне кажется или прогон шел часов десять? – спросил я, валясь на кровать.

Ударился о матрас и застонал. Было за полночь, мы не присели с пяти.

– Ощущение именно такое.

Джеймс сел на край кровати, зачесал волосы рукой. Когда он снова поднял голову, вид у него был взъерошенный, усталый и даже немножко больной. Лицо казалось обесцвеченным.

Я приподнялся на локтях.

– Тебе нехорошо?

– В смысле?

– Вид у тебя, не знаю, совсем вымотанный.

– Я сплю плохо.

– Тебя что-то тревожит?

Он заморгал, глядя на меня, как будто не понял вопроса, потом сказал:

– Нет. Ничего.

Встал и разулся.

– Точно?

Джеймс повернулся ко мне спиной, расстегнул джинсы и уронил их на пол.

– Все со мной в порядке.

Голос его прозвучал фальшиво, неправильно, будто кто-то ударил не по той клавише на пианино. Я поднялся с кровати и медленно прошел на его половину комнаты.

– Джеймс, – сказал я, – не пойми меня неправильно, но я тебе не очень верю.

Он глянул на меня через плечо.

– Ни разу в жизни / Не слышал, чтоб скромней бросали вызов[33]. Ты слишком хорошо меня знаешь.

Он сложил джинсы и бросил их в изножье кровати.

– Так скажи, что случилось.

Он замялся.

– Ты должен мне пообещать, что никому не скажешь.

– Да, конечно.

– А захочется, – предупредил он.

– Джеймс, – не отступался я, – ты о чем?

Он не ответил – просто снял майку и молча стоял в исподнем. Я уставился на него со смущением и необъяснимой тревогой. На языке у меня спутался комком десяток вопросов, прежде чем я сам от неловкости не опустил глаза и не понял, что он пытался мне показать.

– О Господи. – Я схватил его за оба запястья и потянул к себе, забыв о смущении. Внутреннюю сторону его рук до самых локтей яркими пятнами покрывали синяки с кровоподтеками. – Джеймс, это что?

– Следы от пальцев.

Я выпустил его руку, как будто меня ударило током.

– Что?

– Сцена убийства, – сказал он. – Когда я бью его ножом в последний раз, он опускается на колени, хватает меня за руки и… вот.

– Он это видел?

– Нет, конечно.

– Ты должен ему показать, – сказал я. – Он может не понимать, что делает тебе больно.

Джеймс взглянул на меня с раздражением.

– Когда ты в последний раз оставлял на ком-то такую отметину и не понимал, что делаешь?

– Я в жизни ни на ком таких отметин не оставлял.

– Вот именно. Ты бы знал, если бы случалось.

Я осознал, что так и держу его за запястье, и резко отпустил его руку. Он качнулся назад, потеряв равновесие, как будто до этого я тянул его вперед. Провел пальцами по внутренней стороне руки, крепко прикусив нижнюю губу, как будто боялся открыть рот, боялся того, что может вырваться.

Во мне внезапно поднялась ярость, в ушах застучала кровь. Мне хотелось поставить Ричарду десять синяков за каждый синяк Джеймса, но надеяться, что я смогу его ранить, было глупо, так – в жизни не смогу, и собственная бесполезность злила меня сильнее всего.

– Ты должен сказать Фредерику и Гвендолин, что он делает, – сказал я громче, чем собирался.

– Настучать? – спросил Джеймс. – Нет, спасибо.

– Тогда только Фредерику.

– Нет.

– Но ты должен хоть что-то сказать!

Он оттолкнул меня на шаг назад.

– Нет, Оливер! – Отвел глаза, уставился в пустой угол. – Ты мне обещал, что никому не скажешь, вот и не говори.