М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 63)

– Ты в чем-то обвиняешь Шекспира? – спрашивает он.

Какой невероятный, абсурдный вопрос от столь здравомыслящего человека! Я не могу сдержать улыбку.

– Я виню его во всем, – отвечаю я.

Он отзеркаливает мою улыбку, хотя она кажется неуверенной. Словно он сомневается в том, можно ли расценивать мой ответ как шутку.

– Это еще почему?

– Сложно объяснить. – Я делаю паузу, трачу минуту на то, чтобы собраться с мыслями, и медленно продолжаю: – Четыре года, если не больше, мы все провели, погруженные в пьесы Шекспира. Мы практически в них утонули. В Деллехере мы могли потворствовать нашей коллективной одержимости. Мы разговаривали стихами Шекспира и, пожалуй, немного потеряли связь с реальностью.

Я умолкаю и смотрю на своего собеседника.

– Хотя нет… Шекспир реален, но его персонажи живут в мире крайностей. Их швыряет от экстаза к страданию, от любви к ненависти, от удивления к ужасу. Но это не мелодрама, они не преувеличивают. Каждый момент имеет для них решающее значение. – Я снова искоса смотрю на него, сомневаясь, уловил ли он смысл того, что я пытаюсь ему объяснить.

На его лице все та же робкая полуулыбка, но он кивает.

– Хороший актер, играющий в пьесе Шекспира, – нет… любой хороший актер в принципе – он не только произносит реплики, он их чувствует, – говорю я. – Мы чувствовали все страсти наших персонажей как свои собственные. Но эмоции того или иного героя не отменяют эмоций артиста: ты просто-напросто проживаешь их все разом. Представь, что твои мысли и чувства перепутались с мыслями и чувствами другого человека. Иногда бывает трудно разобраться, кто есть кто.

Я опять делаю паузу, разочарованный собственной неспособностью объясниться, – и это усугубляется еще и тем, что даже спустя десять лет я продолжаю думать о себе как об актере. Улыбка Колборна меркнет, он наблюдает за мной острым, любопытствующим взглядом. Я облизываю губы и говорю, осторожно подбирая слова:

– Мы все очень остро чувствовали. И это стало для нас довлеющим грузом, мы сгибались под ним, как Атлас, который удерживал на своих плечах целый мир.

Я вздыхаю. Озерная свежесть сводит меня с ума. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы привыкнуть к этому? У меня болит грудь, возможно, от непривычно чистого воздуха, а может, и нет.

– Дело в том, что Шекспир красноречив… – Я замолкаю. Пожимаю плечами. – Можно оправдать кого угодно, если сделать это достаточно поэтично.

Колборн опускает взгляд, смотрит на блики солнца, играющие на поверхности воды.

– Думаешь, Ричард согласился бы с твоим утверждением?

– Ричард… он был очарован Шекспиром столь же сильно, как и мы все. Если не больше.

Колборн принимает мой ответ без возражений.

– Знаешь, как-то странно, – говорит он. – Время от времени мне приходится напоминать себе, что я никогда его не знал.

– Ты бы любил его или ненавидел. Середины нет.

– Почему ты так говоришь?

Я смотрю вдаль.

– Таким он был.

– А ты? Ты любил его или ненавидел?

– Обычно и то и другое разом.

– Это то, о чем ты говорил? Я имею в виду, что вы чувствовали все одновременно? В двойном размере, если так можно сказать?

– Ага, – киваю я. – Теперь ты меня понимаешь.

Тишина, которая следует за моей репликой, комфортна, по крайней мере – для меня. На мгновение я забываю, зачем я здесь, и смотрю, как лист срывается с дерева и, кружась на ветру, падает на поверхность воды. Сразу же бегут круги, рябь тянется к краям озера, но исчезает прежде, чем успевает добраться до отмелей. Я почти вижу, как мы семеро бежим по берегу, лавируя между деревьями, срывая с себя одежду, спеша к причалу, готовые нырнуть в воду. Третий год, год комедий. Легкий, восхитительный и далекий. Дни, которые нельзя вернуть.

– Итак, – говорит Колборн, нарушив паузу. – Что дальше?

– Зима, – отвечаю я и отворачиваюсь от озера.

Замок близко, Башня парит, возносится над верхушками деревьев и отбрасывает длинную тень, которая падает на ветхий лодочный сарай.

– Наверное, наступила зима, но мы еще не чувствовали ее. А вот после Рождества все пошло не так.

– Когда это началось? – спрашивает он.

– Как раз в ту последнюю неделю декабря.

– Что же изменилось?

– Мы разделились, – ответил я. – Джеймс полетел в Калифорнию, Мередит – в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, Рен – в Лондон, Филиппа… кто ее знает куда? Я вернулся в Огайо. Конечно, сидеть в Замке, ощущая нашу общую вину и скорбь, чувствуя призрак Ричарда за спиной… в некотором роде это просто ужасно. Но быть отделенными друг от друга, разбросанными по разным уголкам страны – даже мира – и противостоять вышеупомянутому в одиночку… такое гораздо хуже.

– А что конкретно случилось? – спрашивает он.

– Мы раскололись, – отвечаю я и задумываюсь.

Я неправильно выразился: все происходило по нарастающей. Постепенно. Мы раскололись, но не так молниеносно, как стекло, которое еще секунду назад было целым.

– В общем… настоящий раскол произошел немного позже, когда мы снова собрались в Деллехере.

Сцена 1

Рождество в Огайо было ужасным.

Мы провели четыре предшествующих празднику дня в состоянии легкого опьянения и разговаривали лишь по необходимости. Сочельник прошел без особых событий, и мы даже пережили распаковку подарков следующим утром. Родители подарили мне карманные часы покойного деда, красивые, но бесполезные. Лия – крошечный, потрепанный томик «Венецианского купца», изданный в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. Она сказала мне от волнения в два раза быстрее обычного, что купила его в букинистическом магазине в Цинциннати, потому что знала, что «Купец» – моя любимая пьеса. Кэролайн презентовала мне галстук, который (я был совершенно уверен) раньше принадлежал одному из ее парней, что меня вполне устраивало, поскольку я подарил ей подержанную сумку, которую позаимствовал в студенческом бюро находок Фабрики.

Но в тот же день непринужденная атмосфера резко изменилась. Рождественский ужин – почти такой же, как и в День благодарения месяц назад – оказался маленьким бедствием. Кэролайн вышла из-за стола на подозрительно долгое время, и отец поймал ее в ванной комнате, смывающей большую часть съеденного в унитаз.

Три часа спустя мои родители и старшая сестра орали друг на друга в столовой. Я сбежал с места преступления и уже собирал чемодан, который лежал раскрытым посреди моей неубранной постели. Я скомкал полдюжины шарфов и примерно столько же перчаток и швырнул туда.

– Оливер, не надо! – Лия стала в дверях, всхлипывая и икая, как она делала это в течение последних десяти минут. – Ты не можешь уйти прямо сейчас!

– Я должен. – Я смахнул со стола охапку книг и бумаг и бросил их поверх шарфов. – Я не могу это выносить, мне нужно убраться отсюда.

Снизу донесся голос отца, и Лия захныкала.

– Тебе тоже надо уйти. – Я оттолкнул ее с дороги и снял пальто с крючка на двери. – Пойди в гости к другу или еще куда-нибудь.

– Оливер! – завыла она, и я отвернулся, не в силах смотреть, как ее лицо сморщилось, словно у младенца, – мокрое и блестящее от слез.

Я пошвырял в чемодан кучу одежды – я понятия не имел, грязной или чистой, это уже не имело значения, – и захлопнул его. Молния легко скользнула по краю, потому что я упаковал лишь половину того, с чем приехал. Внизу мама и Кэролайн снова зашлись в крике.

Я натянул пальто и сдернул чемодан с кровати, едва не отдавив сестре ногу.

– Давай, Лия, – сказал я. – Ты должна выпустить меня.

– Ты просто бросишь меня?

Глаза у нее были красные и злые, она крепко обхватила себя руками за плечи.

Я стиснул зубы, борясь с волной вины, поднимающейся из глубин желудка, как желчь.

– Мне очень жаль. – Я наклонился, поцеловал ее в щеку и протиснулся мимо Лии в дверной проем.

– Оливер! – громко позвала она меня, перевесившись через перила, когда я бросился вниз по лестнице. – Оливер! Ты куда?

Я не ответил. Не знал.

В итоге я покатил чемодан по тротуару, засыпанному снегом, к ближайшей остановке автобуса. Потом я ждал такси на обочине (я успел вызвать его еще до того момента, как начал собирать вещи), задаваясь вопросом, что мне делать дальше. Уже совсем стемнело. Кампус Деллехера был закрыт на Рождество. Я не мог позволить себе снять номер в отеле Бродуотера или купить билет на самолет до Калифорнии. Филадельфия была не слишком далеко, но я еще злился на Александра и не хотел его видеть. Филиппа казалась наилучшим вариантом, но я не представлял, где она и как ее найти. Я попросил таксиста высадить меня на автовокзале, где я позвонил из телефонной будки Мередит, объяснил ей, что со мной случилось, и спросил, в силе ли еще ее предложение, сделанное накануне Дня благодарения.

Автобусов в Рождественскую ночь не было, и мне пришлось десять часов сидеть в зале ожидания, дрожа от холода и обдумывая свое решение. К утру я настолько сильно замерз, что практически потерял способность мыслить здраво и купил билет до портового управления Нью-Йорка. Я проспал все двенадцать часов поездки, прислонившись лицом к грязному окну. Когда я прибыл в пункт назначения, то снова позвонил Мередит, она сказала мне адрес, и я потащился в Верхний Ист-Сайд.

Родители Мередит, старший из ее братьев и его жена уехали в Канаду. Она жила в пентхаусе вместе со своим средним братом Калебом, тридцатилетним, одиноким и вызывающе красивым. Апартаменты выглядели пустыми и необжитыми, как декорации телешоу. Дорогая, стильная и неудобная мебель, декор, выполненный в ослепительно-белом и тусклом сланцево-сером. В гостиной, где окна от пола до потолка открывали головокружительный вид на Центральный парк, безупречная эстетика дизайнерского дайджеста была омрачена свидетельствами оккупации: там нашлись – потрепанный экземпляр «Костра тщеславия», недопитые бутылки вина и пальто «Армани», переброшенное через подлокотник дивана.