М. Рио – Если бы мы были злодеями (страница 32)
Дни проходили в суете, и пятница наступила очень быстро. Если не считать издевательств Ричарда, премьера прошла гладко, и в коридорах училища нас щедро хвалили. Музыканты и вокалисты, правда, остались в стороне – не впечатленные нами, трагикомичными клоунами, у которых не было ничего сопоставимого с музыкой, – зато остальные смотрели на нас широко распахнутыми от восхищения глазами. Откуда им знать, что стоять на сцене и произносить чужие слова как свои собственные – это не столько акт храбрости, сколько отчаянный рывок на пути к взаимопониманию? Попытка создать тонкую связь между говорящим и слушателем и передать что-то – по сути, что угодно.
В пятницу мы были рассеянны. По крайней мере я. Утром я почти не слушал лекцию Фредерика, а на тренировке Камило мои мысли ушли так далеко, что я позволил Филиппе опрокинуть меня, когда мы выполняли упражнение на равновесие. Александр бросил на меня нетерпеливый взгляд, который явно означал: «Возьми себя в руки».
После занятий я вернулся в Башню с кружкой горячего чая и «Театром зависти» Рене Жирара, надеясь отвлечься от дюжины тревожных предчувствий, связанных с предстоящей ночью. К тому времени я уже не испытывал к Ричарду никакой симпатии: безжалостная, цепкая враждебность, которую он демонстрировал в течение нескольких недель, оставила более глубокое впечатление, нежели три года безмятежной дружбы. Однако я знал, что никакое возмездие с нашей стороны не останется безнаказанным. То, что началось, насколько я мог понять, с мелкой обиды Ричарда на Джеймса (когда последний указал первому на его место), каким-то образом набухло, раздулось и выросло, будто раковая опухоль, пока не охватило всех нас. Любой непредвзятый наблюдатель счел бы это грандиозным состязанием в ненависти, но всякий раз, когда я пытался убедить себя, что это действительно пустяки, голос Фредерика тихо напоминал мне, что дуэли случались и по сущим пустякам.
Но меня угнетала не только реальная перспектива суровой расплаты за нашу вражду с Ричардом. В пятницу вечером должна была состояться актерская вечеринка, которую всегда устраивали четверокурсники. Мне казалось, что после того, как мы поставили настоящий спектакль, нас должны освободить от планирования подобных мероприятий. Но кто я такой, чтобы бросать вызов традициям? Примерно через час после финала большинство студентов театрального отделения Деллехера и самые смелые парни и девчонки других отделений вторгались на первый этаж Замка – а иногда и на второй, хотя редко кто осмеливался подняться в Башню, – чтобы отпраздновать удачное начало и выпить за удачное окончание.
Мередит и Рен, которые не появлялись на сцене после второго акта, милостиво согласились прокрасться в Замок и подготовить все к ночи буйного веселья. Гостям и главным участникам действа, которые нагрянут сюда, не придется ничего делать, кроме как вовсю славить Диониса и потакать ему.
Ну а дежурные позаботятся о том, чтобы убрать беспорядок на следующее утро.
В половине седьмого я неохотно закрыл книгу и спустился на второй этаж, а затем поплелся по лестнице и заглянул в столовую. Мебель уже сдвинули, чтобы освободить место для танцпола. В одном углу возвышались колонки, нахально позаимствованные из будки звукорежиссера, вдоль плинтусов к розеткам тянулись кабели.
Я покинул наш Замок и направился к Фабрике, по пути сделав крюк. Моя тревога нарастала и с каждой минутой все больше и больше походила на ужас.
Должно быть, он отражался на моем лице, когда я открыл дверь гримерки. Как только я переступил порог, Александр схватил меня за куртку и выволок обратно. Когда мы добрались до погрузочной площадки, он сунул мне в рот раскуренный косяк.
– Не нервничай, – сказал он. – Все будет хорошо.
Не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь так ошибался.
Я послушно пыхтел косяком, пока от него не осталось полдюйма. Александр забрал его, высосал до кончиков пальцев, бросил в сторону и повел меня в гримерку. Мои дурные предчувствия на задворках сознания сменились паранойей.
Время тянулось медленно, пока я накладывал грим, натягивал костюм и рассеянно – вместе с остальными – выполнял дыхательную гимнастику. Джеймс, Александр, Рен, Филиппа и я прислонились к стене в коридоре, раскинув руки, чтобы расправить диафрагму, и напевали:
– «
Вдруг откуда-то появился первокурсник в наушниках, который заявил нам, что у нас пять минут до начала. Мое сердце пропустило удар, а потом все понеслось, словно кино на ускоренной перемотке.
Плебеи-второкурсники высыпали из соседних гримерок и поспешно заняли свои места за кулисами, торопливо застегивая рубашки и манжеты или прыгая по коридору в попытках завязать шнурки ботинок. Филиппа потащила меня в женскую гримерку и кинула на стул. Она набросилась на мою голову с расческой и тюбиком геля для волос, когда на сцене уже вспыхнул свет и первые строки пьесы затрещали в динамиках за кулисами.
Флавий:
– «
Филиппа шлепнула меня по щеке.
– Оливер!
– Черт, что?..
– Готово, убирайся отсюда, – хмуро ответила она, глядя на меня сверху вниз, уперев одну руку в бедро, а другой еще сжимая гребень.
– Извини, – сказал я, поднимаясь со стула. – Спасибо, Пип.
– Ты что, под кайфом?
– Нет.
– Обделался?
– Да.
Она поджала губы и покачала головой, но ничего не сказала. Я не был вполне чист, но и не был целиком под кайфом, и она наверняка знала, что во всем нужно винить Александра. Я вышел из женской гримерки и слонялся по коридору, пока мимо не промчался Ричард, обратив на меня не больше внимания, чем на облупленную краску на стене. Я последовал за ним, отстав на полшага, выскочил на сцену, ярко освещенную софитами и произнес со всей искренностью, на которую был способен:
– «
Первый и второй акты пронеслись как дождливый фронт урагана. Атмосфера наэлектризовалась, но и мы, и зрители предчувствовали, что самое худшее еще впереди. Когда появилась Кальпурния, я наблюдал за ней из-за кулисы. Ричард и Мередит вроде бы преодолели взаимные разногласия или, по крайней мере, забыли о них на время представления. Он был груб с ней, но не жесток. Она – нетерпелива, но держалась без вызова. Не успел я опомниться, как Джеймс уже тряс меня за плечо и шептал:
– Скорей.
Начался третий акт. Зрители увидели силуэт колоннады на фоне ширмы, мягко светившейся алым, – кровавый, опасный рассвет. Ричард встал между двумя центральными колоннами, а остальные актеры окружали его кольцом, пока Метелл Цимбр стоял на коленях в Чаше и молил за своего брата.
Ричард:
– «
Я находился к нему ближе всех и мог видеть нервное подергивание его лицевых мышц, когда он выносил приговор. Александр, ожидавший на противоположной стороне круга с хищным, кошачьим нетерпением, поймал мой взгляд и распахнул пиджак, чтобы показать заткнутый за пояс нож для бумаг. Такое «оружие» в принципе больше соответствовало выбранной стилистике постановки, чем бутафорский кинжал, и было весьма опасным.
Александр и Джеймс стояли бок о бок, глядя в пол, пока Ричард отклонял жалобу Сената.
– «
Он оглядел нас своими потемневшими глазами, призывая возразить ему. Мы переминались с ноги на ногу и ощупывали узкие бутафорские клинки, но хранили молчание.
– «
Его голос стал громче, заполнив каждый уголок зала, словно всесильный раскат грома. Филиппа справа от меня едва заметно вздернула подбородок.
– «
Метелл начал возражать, но я не слушал его. Мой взгляд был прикован к Джеймсу и Александру. Они отзеркаливали движения друг друга, слегка поворачиваясь на сцене к залу, чтобы зрители могли видеть ножи, заткнутые у них за пояса. Я облизнул нижнюю губу. Все казалось слишком реальным, как будто я сидел в первом ряду кинотеатра перед огромным экраном. Я на мгновение зажмурился, желая, чтобы поджилки перестали трястись, пока моя кровь бежит к сердцу и обратно. Я закрыл глаза, стиснув пальцы на рукояти клинка. Теперь я ждал, когда услышу семь роковых слов, которые подтолкнут меня к действию.
– «
Я открыл глаза и обнаружил, что Джеймс преклонил одно колено и смотрит на Ричарда с дерзким презрением.
– «
Остальные заговорщики внезапно ожили, набросившись на нас, как стая падальщиков. Ричард впился в меня взглядом, оскалился, а потом стиснул челюсти. Я «выдернул» клинок и попытался отодвинуться, но Ричард схватил меня за воротник рубашки, так сильно сдавив ткань вокруг горла, что я не мог дышать.