М. Лобб – Семь безликих святых (страница 42)

– Микеле, – ответил Руссо. – Микеле Руссо. Ты знал его, не так ли? Ты видел его гибель, а потом папочка забрал тебя, чтобы оградить от полученной травмы. Но на его месте должен был быть ты, – последние слова он яростно прошипел, и следующий удар уже нанес его мускулистый друг. Поскольку руки Дамиана были связаны за спиной, он не сумел его остановить. Кулак мужчины угодил ему прямо в лицо: перед глазами все поплыло, рот наполнился кровью.

Дамиан не стал ее сплевывать и тихо произнес окровавленными губами:

– Ты прав. На его месте должен быть я.

Руссо с отвращением окинул его взглядом.

– Время еще есть. Серино?

Здоровяк по имени Серино замахнулся ногой и пнул Дамиана в живот так сильно, что тот согнулся пополам, судорожно глотая воздух. Разве он говорил Роз не то же самое? Те, кто дезертирует с фронта, заставляют его чувствовать себя брошенным? А ведь он поступил точно так же. Пусть неосознанно, но какое это имеет значение? Исход все равно один.

– Клянусь всеми святыми, – прохрипел Дамиан, – меньше всего я хотел, чтобы Микеле погиб. Именно он помогал мне сохранить рассудок. Я любил его как брата, – произнося эти слова вслух, он словно разрывал свое сердце на куски.

– Иди к черту, Вентури, – Руссо выпрямился во весь рост, сунул руки в карманы мундира. – Я его брат. И я до сих пор здесь, выполняю свою работу, потому что не все из нас могут позволить себе роскошь сбежать. Думаешь, ты знаешь, что такое страдание? – Он оскалил зубы. – Да ты понятия не имеешь.

Дамиан попытался сделать вдох, морщась от боли в теле.

– Клянусь всеми святыми, – повторил он, – я не хотел…

– Заткни пасть, – гаркнул Руссо. – А что до святых, можешь о них забыть. Там, куда мы направляемся, они нас не найдут.

Ботинок Серино обрушился на живот Дамиана с новой, удвоенной силой. В попытке перевести дух он повалился вперед, туго натянув цепи за спиной, а затем смутно расслышал удаляющиеся шаги мужчин. Но поскольку те отошли еще не далеко, от его слуха не ускользнуло прощальное обещание Руссо:

– Ты заплатишь за то, что случилось с моим братом, Вентури.

После чего он погрузился во тьму.

Превозмогая боль, Дамиан думал о том, что Руссо прав. Не потому, что должен заплатить за смерть Микеле – хотя это, безусловно, так, – а потому, что повел себя не как настоящий солдат. Свет в его глазах уступил место озорной улыбке Микеле, и вскоре к ней присоединилась мучительная боль стыда. Он был не лучше дезертира, а теперь и вовсе – покойник. Дамиан никогда не был настоящим солдатом.

Настоящий солдат покидает поле боя лишь после окончания войны или же погибает на нем.

Должно быть, прошло не больше часа, когда в трюм снова вошли. На этот раз это были не Руссо и Серино, а незнакомый Дамиану молодой человек. Он рывком поднял его на ноги, снял наручники и лишь сердито зыркнул, когда Дамиан поинтересовался, как далеко они от Омбразии.

– Надень это, – мужчина сунул ему в руки военную форму. – Быстро.

Покрытое синяками тело Дамиана задеревенело настолько, что делать что-то быстро было практически невозможно. Однако он старался как мог, держась одной рукой за стену в попытке сохранить равновесие. Когда он оделся, мужчина забрал у него форму Палаццо, швырнул ее в угол и жестом указал на лестницу в глубине:

– Иди.

Сказать было легче, чем сделать. Грудь Дамиана отчаянно ныла от боли, и он никак не мог отдышаться. Но все же сумел взобраться по лестнице и, оказавшись наверху, часто заморгал от тусклого солнечного света. Похоже, уже смеркалось, а значит, он провел без сознания остаток прошлой ночи и часть дня.

Дамиан вышел на палубу, заполненную молодыми людьми в форме. Он словно очутился в прошлом: от такого дежавю ему хотелось кричать. Только на этот раз Микеле, чей веселый нрав удерживал его на плаву, не было рядом с ним.

Он до сих пор помнил, как все было. Юноши в новой форме стояли кучками и болтали между собой: одни – взволнованно, другие – испуганно, но всех кое-что объединяло – никто из них не был готов. Никто не представлял, что их ждет. Да и откуда им было знать? Такое невозможно представить, пока сам не переживешь. Некоторым из ребят на вид было около шестнадцати – столько же лет было Дамиану, когда он впервые отправился воевать. Другие выглядели еще моложе: они смотрели на все широко раскрытыми глазами и заметно нервничали. Ему вдруг сделалось дурно.

Он видел то, как общались другие солдаты, проходившие разные стадии волнения и страха. В дальнем конце корабля представлял молодого себя, стоящего в одиночестве. Слышал ясно как день голос в своей голове:

«Отсюда открывается лучший обзор?»

Он помнил, как повернулся, и его взгляд остановился на светловолосом мальчишке в очках и с озорной улыбкой.

«Вроде того», – ответил Дамиан.

«Хм-м. – Парень подошел к нему, встал рядом и, привалившись к стене, скрестил руки на груди. – Поскольку я не слишком наблюдателен, то, наверное, будет лучше убедить тебя стать моим другом. – Он вновь улыбнулся, обнажив кривые передние зубы – тогда-то Дамиан понял, что ему это удалось. – Кстати, меня зовут Микеле».

Дамиану отчаянно требовалось сесть. Глубоко вздохнуть. Перестать думать о Микеле и прошлом.

Но в таком случае ему оставались лишь мысли о будущем: о том, что будет дальше, когда корабль причалит и он вновь окажется под оглушительным шквальным огнем. К горлу подступила желчь, и окружавший его гомон вдруг сделался далеким.

«Ты этого хотел, отец?» – горько подумал он. Сколько раз Баттиста убеждал Дамиана, будто поддерживает его, доверяет его мнению? Однако Дамиан продолжал терпеть неудачи, одну за другой, и в конечном счете человек, которому он верил и полагал, что тот всегда будет рядом, счел его безнадежным.

Он больше не доверял своему отцу – к такому выводу пришел Дамиан, и это ощущение было не из приятных. Он постоянно цеплялся за мысль: пусть Баттиста и был суров, но Дамиан все равно мог рассчитывать на то, что тот поступит правильно. Однако Роз оказалась умнее и с самого начала знала: Баттисте нельзя доверять. Отныне он был для него самым вероятным преступником, даже если Дамиан не имел представления, какой у него мотив и как предполагаемое участие последователя Хаоса связано с убийствами. Складывалось впечатление, будто у него в руках кучка одинаково неправдоподобных кусочков, а он понятия не имеет, как они соотносятся друг с другом.

Как можно было раскрыть убийства, если кто-то явно этого не хотел? Это казалось странным. Изворотливость отца, тело главного магистрата, одержимость, которая медленно подкралась к нему и проникла в кости, когда он преклонил колени перед безликими святыми. Всему этому имелось разумное объяснение. Должно было быть. Ему следовало верить в то, чему его учили, потому что ничего другого не оставалось. Он не мог до конца принять мысль о мире, где вновь существовал Хаос и где Дамиан не имел веры.

И все же чем дольше он думал об этом, тем больше понимал: даже это изменилось. Раньше вера лежала его в ладони гладким камнем. Единым твердым предметом, который легко удержать. Теперь же она ускользала, словно песок сквозь пальцы, каждая отдельная песчинка была слишком зыбкой, чтобы ее поймать. Все, что у него было, – это миллион крошечных частичек, прилипших к коже, и страх, что стоит ему затронуть неверные вопросы, как они осыпятся.

Но как можно было обойтись без вопросов? Ведь все оказались не теми, за кого он их принимал.

За исключением Роз, которую он наконец начал снова узнавать и которой его лишили. Станет ли ей известно о том, что с ним случилось? Или она решит, будто он опять бросил ее? Эта мысль ранила его сильнее, чем колющая боль в боку.

Он не знал, что делать. К тому же ничего другого ему не оставалось.

Поэтому он закрыл глаза и стал молиться, не думая о том, слышат ли его святые.

26. Роз

Роз находилась в самом сердце храма Терпения, по кончикам ее пальцев растекался жар.

Рядом с ней сидела Виттория: глаза ее были закрыты, на щеках играл румянец. Она выглядела такой умиротворенной. Такой довольной в окружении теплого воздуха, пропитанного тяжелыми флюидами магии.

Роз же, напротив, чувствовала себя неуютно. Она испытывала сильные раздражение и беспокойство. Ей казалось, будто магия, жаждущая больше, чем она могла предложить, разрывает ее изнутри. Та обладала клыками, когтями и собственным разумом. Что там Роз пыталась создать? Она даже не помнила. Шли часы, и она все больше убеждалась, что ей здесь не место. Все ее мысли были заняты губами и руками Дамиана, положением уголков его рта.

Я все время жалел, что не поцеловал тебя первым.

Роз понятия не имела, к чему пришли их отношения. Неужели теперь он чересчур стеснялся связаться с ней? Вряд ли после всего случившегося дело было в этом, однако она даже записки не получила от него. Да и сама не могла ему написать. Наверное, им следовало на время забыть о поцелуе и решить, что делать с Баттистой. Можно ли было рассчитывать, что Дамиан не отправился сразу же к отцу?

– Тебе нужно расслабиться, – раздался голос Виттории. Роз оглянулась и встретилась взглядом с подругой.

– Наверное, я сегодня немного рассеянна. – Ей просто хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Металлические стены и сводчатый расписной потолок храма производили гнетущее впечатление.