М. Лобб – Последователи Хаоса (страница 15)

– Я тоже.

Ее мать судорожно вздохнула.

– Как долго вас не будет?

Роз бросила взгляд на Дамиана, прежде чем ответить.

– Может, неделю. Не очень долго. – Она сжала пальцы матери. – Не хочу, чтобы ты волновалась о нас.

– Я всегда волнуюсь о тебе, tesoro[5]. Двум заурядным опасно путешествовать по городу в одиночестве.

Дамиан отчаянно постарался скрыть свое изумление. Это потребовало невероятного количества усилий, и он, видимо, не очень хорошо справился с этой задачей, потому что Каприс вновь перевела взгляд на него.

– Тебе нехорошо? – нахмурилась она.

Судя по взгляду Роз, брошенному в его сторону, она планировала убить его во сне.

– Я в порядке, – сипло отозвался он.

Роз встала перед ним, загораживая его от взгляда матери.

– Тебе не стоит беспокоиться о нас, Mamma. Ты видела, каким Дамиан вымахал? – Она напряженно рассмеялась. – А теперь позволь помочь тебе лечь в постель. Уже поздно.

Дамиан сел на опустевшую софу и невидяще уставился на неровный паркет. Каприс не знала, что ее дочь – последовательница. Как такое возможно? Неужели она действительно была так изолирована от внешнего мира, что Роз удалось скрыть от нее правду?

И теперь они планировали оставить Каприс одну в этой квартире, без постоянного присмотра, чтобы сбежать из страны. Это казалось неправильным. К тому же Дамиан тоже чувствовал себя неправильно. Если бы он уже не утратил веру в святых, то в этот момент окончательно убедился бы, что попадет в ад за свои грехи.

– Ладно, – произнесла Роз, возвращаясь в комнату, и со вздохом опустилась на софу рядом с ним. – Прости. Я не знала, что она…

– Почему ты утаила это от нее? – спросил Дамиан, не в силах сдержаться. – То, что ты последовательница.

– Мне кажется, это не твое дело, – ощетинилась она.

– Я просто спросил.

– Как ты думаешь, почему я утаила это от нее? – Внезапно голос Роз стал невозможно усталым. – Когда мой отец впервые вернулся с войны, он ненавидел все, связанное с последователями. Можно ли винить его в этом? – Она изучающе посмотрела на пряди своих волос. – Моя мать ненавидела их не меньше, и в итоге я тоже переняла это отношение. Ты видел, как спутанно ее сознание. Как я должна была сообщить ей, что стала последовательницей Терпения? От этого маме стало бы только хуже.

– Но ты постоянно ходишь в храм Терпения, – сказал Дамиан, пытаясь переварить слова Роз. – Или, по крайней мере, ходила.

– Она об этом не знает. Ведь редко говорит с кем-то, кроме меня. Ты представляешь, как сложно было перевезти ее из нашей старой квартиры сюда? Она боится находиться на улице.

– Ох…

– Ага.

Резкость не исчезла из голоса Роз. Она изучала лицо Дамиана, словно бросая ему вызов. Словно ожидала, что он скажет, что подруга не права и плохо заботится о матери. Но он не скажет. Конечно, не скажет.

– Роз, насчет поездки на север… – начал Дамиан и посмотрел на нее. Ее глаза горели голубым пламенем, а волосы темным каскадом обрамляли лицо. Слова выскользнули наружу прежде, чем он смог их проглотить. – Когда я вернусь туда… Не знаю, смогу ли остаться таким, каким ты привыкла меня видеть.

– Перестань! – яростно воскликнула Роз. – Мне неважно, какого тебя вижу, Дамиан. Я хочу узнать каждую версию тебя.

Но правда ли это? Хотела ли она знать Дамиана, который боялся, что его все еще мучают остатки влияния Энцо? Хотела ли она знать Дамиана, который чувствовал, как это влияние отравляет его? Ему хотелось поведать ей обо всем, что он узнал от старой женщины в тюрьме, и неважно, правдивы были ее слова или нет. Но он уже столько раз рассказывал Роз о своих странных ощущениях, что сбился со счета. Конечно, она пыталась успокоить его, но Дамиан знал, что, по ее мнению, с ним все было нормально. И пускай Дамиан любил Роз за веру в него, он не мог избавиться от ощущения, что это ему не поможет.

«Я вижу тебя, Дамиан, – призналась она той ночью, когда он убил Энцо. – Даже все твои темные стороны».

Но он не хотел, чтобы она видела его темные стороны. Никто не захотел бы.

– Роз… – хрипло начал он.

– Заткнись, – сказала она и схватила его за плечи. – Заткнись.

Она скользнула руками по его шее, переплела пальцы между собой у него на затылке, и перенесла вес на колени, став почти одного с ним роста. Дамиан подцепил ее подбородок пальцем. Роз была так красива, что это казалось несправедливым. От ее красоты разумные мысли испарялись из его сознания, а возражения исчезали с языка. Ему все равно, если ее красота – это оружие. Он позволит ей пронзить его сердце насквозь.

– Я почти убил ее сегодня, – тихо признался Дамиан. – Фалько. Думаю, что убил бы, если бы не услышал твой крик.

Роз замерла, изучающе глядя ему в лицо.

– И?

– Я не… в смысле это не я. Я ненавижу убивать.

Он попытался отстраниться, чувствуя, как пылают щеки, но Роз не позволила.

– Все хорошо, – убежденно произнесла она. – Иногда некоторые люди должны умирать. Иногда они этого заслуживают.

– Я чувствовал себя так, словно потерял контроль. Словно сам не знал, что сделаю дальше.

Роз вскинула бровь, пальцем выводя круги на его шее.

– Дамиан, гнев – это естественное чувство. – Прежде чем он успел ответить, она подалась вперед и прижалась губами к впадинке на его горле. – Ты не можешь вечно подавлять его.

Мурашки побежали по коже Дамиана, и он закрыл глаза.

– Я чувствую… чувствую, словно забываю, каково это – быть хорошим.

Эти слова заставили Роз замереть. Она выпрямилась, затем потянула его на себя, заставляя подняться.

– Раз ты все еще переживаешь об этом, значит, не забыл. До тех пор, пока беспокоишься, хороший ли ты человек, ответ, скорее всего, будет положительным.

– А ты?

Роз склонила голову вбок, и в ее глазах вспыхнул озорной огонек.

– А что я?

– Ты об этом беспокоишься?

– Нет. Нечасто. Но мне плевать, хорошая ли я. Просто хочу сделать мир лучше. И если мне придется быть плохой, чтобы добиться своей цели, то так тому и быть.

Дамиан опустил руку на ее талию. Ее черная рубашка все еще липла к ребрам, пропитавшись потом после долгого бега, но его это не беспокоило. Роз была идеальна; от нее пахло корицей, дождем и ночью.

Но когда она поцеловала его, Дамиан подумал, что у этого поцелуя был вкус финала. Не потому что Роз быстро отстранилась, не желая задерживаться, а потому что глубоко внутри него что-то пробудилось.

И это что-то пугало его куда больше, чем грядущее путешествие на север.

8. Милос

Милос помнил ночь, когда они пришли за ним.

Родители приказали ему спрятаться, как только услышали топот ботинок у входной двери. Милос тогда подумал, что провинился в чем-то, иначе почему родители волновались только о нем, а его брату и сестре прятаться не велели? Он помнил, что глаза матери казались слишком большими для ее лица. Он помнил, что голос отца стал непривычно жестким. Никто не знал, что они придут сегодня. Никто никогда не знал, когда они придут, но всем было известно, что рано или поздно это случится.

Горький страх обволок его язык – на вкус он напоминал кровь. Милос сидел в родительском шкафу, прижав ухо к замочной скважине. Его окружал запах маминых духов. С другой стороны до него доносились звуки разговора, но разобрать отдельные слова он не мог. Громкие властные голоса, несомненно, принадлежали каким-то важным мужчинам, а его мать отвечала на их вопросы взволнованным бормотанием. Они совершенно точно пришли из Палаццо. Милос много раз видел, как похожие мужчины патрулировали улицы города. Он любовался их элегантной темно-синей формой и оружием, висевшим за широкими плечами. И однажды с гордостью сказал матери, что когда-нибудь станет одним из этих мужчин.

Мама улыбнулась ему, но эта улыбка не достигла ее глаз. Милос тогда подумал, что это из-за того, что их семья была заурядной, и его заявление показалось слишком амбициозным. Для них сверкающее огнями Палаццо и его последователи были недостижимой мечтой.

Потом Милос услышал, как мужчины начали расспрашивать его брата и сестру, и выбрался из шкафа. Он решил, что его никто не заметит, если просто не выходить из родительской спальни. Тихо, как мышка, мальчик прокрался к двери, чтобы лучше слышать разговор. Сквозь щель между дверью и косяком он смог мельком разглядеть мужчин. У одного из них были темные волосы, а у другого – светлые. Милос разобрал вопросы, которые мужчины задавали его брату и сестре. Он слышал их тихие ответы, и по реакции офицеров понимал, что те были разочарованы. В нем вспыхнуло нетерпение. Он мог ответить на эти вопросы. Он испытывал ощущения, о которых говорили мужчины. Они бы обрадовались, если он им об этом рассказал. Его родители должны были это знать. Милос же рассказывал маме и папе о странных вещах, которые у него получалось делать. Разве они не хотели обрадовать этих мужчин? Они ведь так часто шепотом обсуждали, как Палаццо вечно игнорирует таких, как они, не благословленных магией святых.

Милос не смог сдержаться. Тогда он не знал, чем все обернется.

Он до сих пор помнил, как лица родителей исказились от ужаса, когда он открыл дверь. Милос помнил, как погас взгляд отца, как он выдохнул через нос, не скрывая отчаяния. Милос помнил, как глаза матери расширились, как страх охватил ее, заставив замереть на месте.

Она кричала, когда его забирали. Кричала и кричала, пока Милос плакал, слыша эти звуки. Материнские крики до конца жизни будут звоном отдаваться в его ушах – самое яркое воспоминание о женщине, которая его вырастила.