М. Джеймс – Порочный грешник (страница 54)

— Ты в порядке? — Наконец спрашивает он. — Она тебя обидела?

Я не думаю, что он имеет в виду физическую силу. Честно говоря, я думаю, что могла бы одолеть её в драке, и я почти уверена, что он тоже так думает. И, как ни странно, меня трогает его беспокойство. То, что он переживает из-за того, как визит Изабеллы мог повлиять на моё эмоциональное состояние. Но я испытываю и другое чувство.

Я ревную. Несмотря на то, что Цезарь показал мне, что Изабелла его не интересует, я знаю, что она была права в некоторых вещах.

Она знает моего мужа лучше, чем я. Она знает его мир лучше, чем я когда-либо смогу. И с чисто прагматической точки зрения… Цезарю следовало жениться на ней.

Она даже красивее меня.

— Я в порядке, — выдавливаю я из себя. — Она просто хотела поговорить. Не то чтобы она собиралась сделать что-то большее.

— О чём?

Я колеблюсь. Я не знаю, хочу ли я прямо сейчас расспрашивать Цезаря о его прошлом, о том, что Изабелла рассказала мне, а я не знала и, вероятно, никогда бы не узнала. Какая-то часть меня, которую я не хочу слишком пристально изучать, хочет знать, рассказал бы мне Цезарь сам. Захотел бы он когда-нибудь открыться мне настолько, чтобы я смогла увидеть человека, за которого на самом деле вышла замуж, ведь очевидно, что он показывал мне только одну сторону себя, и я многого ещё не знаю.

— Она сказала, что тебе не стоило жениться на мне. Что из-за этого тебя могут убить. Она хотела, чтобы я бросила тебя, чтобы ты мог выбрать лучший вариант. Конечно, её. — Слова слетают с моих губ механически, почти как у робота, но я вижу, как с каждой секундой мрачнеет лицо Цезаря.

Его челюсть сжимается.

— И что ты ей сказала?

— Чтобы она убиралась из моего дома.

Что-то меняется в его лице от моих слов.

— Твоего дома?

Мои щёки заливает румянец, когда я понимаю, что сказала.

— Я имела в виду… это место. Пентхаус. Твой пентхаус.

— Нет. — Он подходит ближе, и его взгляд такой же пристальный, как и раньше, но теперь он смотрит на меня по-другому. Сосредоточенно, а не из-за злости на Изабеллу. — Ты сказала, что это твой дом.

Я резко вздыхаю.

— Цезарь, нам не нужно обсуждать семантику. Я оговорилась…

— Ты защищала это место. Защищала меня. — Ещё один шаг ближе. — Ты ревновала.

— Я не... — я с трудом сглатываю, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Я не ревновала. — Мой голос звучит слишком слабо, когда я это говорю. Потому что я ревную. Я ревную из-за того, как хорошо она ему подходит, как она красива, как идеальна. И я не знаю почему, ведь я даже не хочу быть с Цезарем. Не навсегда. Не больше, чем на одну ночь. Я не хочу этого: его жизни, его мира или этого брака.

Я не знаю. Я ничего уже не знаю.

— Ревнивица. — Он останавливается так близко, что может дотронуться до меня, и его рука поднимается, чтобы коснуться моей щеки. По моей спине пробегает дрожь, и я изо всех сил стараюсь не поддаться этому прикосновению, не позволить себе думать о том, что ещё я ей сказала.

Он сказал, что я довела его до оргазма сильнее, чем любая другая женщина. Я точно знаю, что он тоже самое сделал со мной. Я никогда не испытывала ничего подобного тому, что он делал со мной с другим мужчиной. Никогда не думала, что это возможно. И теперь, когда после той ссоры воспоминания так близко, а он стоит так же близко, касаясь пальцами моей щеки, мне требуется вся моя сила воли, чтобы не уступить тому, чего мы оба хотим.

— Она прекрасна, — неохотно признаю я. — Она идеально подходит тебе. — Слова словно обжигают мне язык, когда я их произношу.

— Она ничто. — Теперь он стоит так близко, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. — Она, воплощение всего, чего я никогда не хотел видеть в жене. Она холодна, расчётлива и полностью сосредоточена на внешнем виде.

— У неё это получится лучше, чем у меня. — Когда я это говорю, мне кажется, что кто-то сжимает моё сердце в кулаке, несмотря на все мои заверения, что я не хочу иметь с этим ничего общего. Я не понимаю почему, но чувствую, как у меня сжимается сердце, как учащается пульс, когда я произношу слова, которые на вкус горькие. — Она была бы лучшей женой. Настоящей женой…

— Мне плевать на Изабеллу Торино. Я… — Цезарь впивается в меня диким, горячим взглядом, и прежде чем я успеваю вздохнуть, прежде чем я успеваю что-то сказать, он обхватывает моё лицо ладонью и целует меня.

Он пожирает меня, его поцелуй горяч и жаден, в нём есть всё, чего мне не хватало с той ночи в моём гараже, и я понимаю, что пропала.

Я не могу сопротивляться ему, когда он так целует меня.

И, возможно, я этого не хочу.

ГЛАВА 21

БРИДЖИТ

Цезарь целует меня, как изголодавшийся человек, его губы жадно впиваются в мои, пока он оттесняет меня назад, пока я не упираюсь в спинку дивана. Его руки опускаются на мои бёдра, скользят под мою свободную футболку, а язык проникает в мой рот, властно, требовательно.

Всё моё тело словно в огне. Как будто я умру, если он остановится, и, может быть, умру, если он не остановится. Я чувствую, как жар разливается по моему телу, как я становлюсь влажной от одного лишь прикосновения его губ к моим, от вкуса его языка.

Его руки скользят по моему всё ещё плоскому животу, поднимаются по рёбрам к краю мягкого бюстгальтера, который на мне под футболкой. Он рычит, ощущая мягкую тяжесть моей груди, и я вздыхаю, когда его ладони накрывают её, поглаживая мои затвердевшие соски, а я, сама того не желая, стону и выгибаюсь навстречу ему.

— Ты ревновала. — Он прикусывает мою нижнюю губу. — Ты выгнала её. А теперь целуешь меня в ответ. — Его губы снова прижимаются к моим, собственнические, требовательные. — Может быть, это не так уж временно, как тебе хочется думать, красавица.

У меня кровь стынет в жилах, колени подкашиваются. Я протягиваю руку, намереваясь оттолкнуть его, но вместо этого хватаюсь за ворот его рубашки, застёгнутой на все пуговицы, и притягиваю его ближе. Он весь напряжён, каждый сантиметр его тела сплошные мускулы, а толстый член упирается мне в бедро, и у меня кружится голова от воспоминаний о том, каково это, чувствовать его внутри себя.

— Да, — рычит он мне в губы, снова прикусывая их, и запускает руку в мои волосы, оттягивая мою голову в сторону и опускаясь губами к моему горлу. Он груб, настойчив, его прикосновения ни капли не бережны, но мне всё равно.

Если бы он был нежен, я могла бы это остановить. Может быть, я могла бы сказать ему «нет». Но он не нежен. Он требует от меня всего, чего я, как я притворялась, не жажду, и моё тело отвечает, крича, что я хочу этого, что мне это нужно. Что это может быть всего лишь ещё одна ночь. Случайная. Бессмысленная. Что кольцо на моём пальце, пентхаус, в котором мы стоим, и его ребёнок во мне ничего не значат. И мы могли бы притвориться, будто снова в моём гараже, когда мы едва знали имена друг друга и думали, что больше никогда не увидимся.

Я задыхаюсь, когда его губы касаются моей ключицы, а пальцы тянут за пуговицы его рубашки. Он отпускает меня ровно настолько, чтобы снять пиджак и бросить его на блестящий деревянный пол, а затем срывает с меня футболку и приспускает бретельки бюстгальтера, чтобы прикоснуться к моей обнажённой груди.

— Чёрт, Бриджит... — Он стонет моё имя, опуская голову, чтобы взять в рот один из моих сосков. Я вскрикиваю, ощущая, как его язык скользит по твёрдому бугорку, как его губы обхватывают его, втягивая и посасывая, когда мои бёдра прижимаются к его. Он такой чертовски твёрдый, и я продолжаю дёргать его за пуговицы, желая, чтобы он разделся. Хочу, чтобы он тоже был обнажён, чтобы я могла снова увидеть его всего.

Это несправедливо, какой он великолепный. Как он совершенен… весь: его тело, его член, его мастерство в постели. Это несправедливо, что я не могу наслаждаться этим вечно, и всё потому, что он, это то, с чем я не могу жить.

Тот, с кем я не могу создать семью.

Цезарь снова стонет моё имя, покусывая и облизывая мою грудь, а затем переключается на другую, заменяя губы рукой. С каждым движением его губ, языка и зубов, с каждым прикосновением его пальцев к моей чувствительной груди я чувствую, как нарастает моё возбуждение, пока я не начинаю думать, что могу кончить только от того, что он сосёт и играет с моей грудью.

— Цезарь, я... — я выдыхаю его имя и наконец-то расстёгиваю его рубашку, проводя руками по гладкому, рельефному животу, по гладкой, мускулистой груди, царапая его кожу ногтями. Он стонет, его бёдра дёргаются, и я чувствую, как сжимаюсь, как во мне нарастает оргазм, пока я бездумно трусь об него.

Он прикусывает один сосок, проводит по нему языком, а другой щиплет и перекатывает между пальцами. Его бёдра смещаются так, что твёрдый член трётся об меня через штаны и мои тонкие шорты, именно там, где мне это нужнее всего. Я чувствую неровности пирсинга, и когда я правильно наклоняю бёдра...

Я задыхаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его грудь, и меня накрывает оргазм, я стону его имя сквозь стиснутые зубы.

Я прижимаюсь к нему, раздвинув бёдра, трусь о его член через одежду, а Цезарь стонет и смотрит на меня затуманенным и возбуждённым взглядом, словно видит меня впервые.

— Ты только что...

Я киваю, задыхаясь, когда Цезарь отстраняется и сбрасывает с себя рубашку.