М. Джеймс – Клятва дьявола (страница 64)

Когда мы возвращаемся в пентхаус, Илья относит меня в гостевую комнату и усаживает на край раковины, а сам начинает набирать ванну. Я вспоминаю ту ночь, когда он привёл меня сюда из художественной галереи, и смотрю, как он плавно двигается по комнате, добавляя в ванну масла, а потом возвращается ко мне и встаёт между моих ног.

— Ты была идеальна, — шепчет он, убирая волосы с моего лица и целуя меня в лоб, нос и губы. — Мой безупречный бриллиант.

Он начинает меня раздевать, и я не сопротивляюсь. Ванна манит меня, как сирена, и я смотрю, как она наполняется, и лишь мгновение спустя понимаю, что, раздев меня догола, Илья тоже снимает с себя одежду.

Он поднимает меня со стойки и заходит в ванну, погружая нас обоих в горячую, шелковистую воду, прижимая меня спиной к своей груди.

— Я могу быть нежным, — шепчет он мне на ухо, тянется за тряпкой, намыливает её и начинает водить по моей груди, животу, спускаясь к нежной плоти между бёдер, чтобы смыть сперму. — Я могу позаботиться о тебе во многих смыслах, Мара. Я могу дать тебе всё.

Всё, кроме себя, смутно думаю я, пока его руки в сонном ритме скользят по моему телу, убаюкивая меня в его объятиях. Я чувствую, как его член напрягается у меня за спиной, но он не пытается снова меня трахнуть, а ласкает меня так нежно, как никто до него не ласкал.

— С тобой мне хочется быть нежным, — выдыхает он, обнимая меня. — С тобой мне хочется заботиться о тебе, котёнок. Обращаться с тобой как с драгоценным сокровищем, которым ты и являешься.

Я закрываю глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. Даже сейчас я чувствую, как снова начинаю возбуждаться, желая, чтобы он подхватил меня и насадил на свой толстый член, который я ощущаю у себя между ног. И всё же... я по-прежнему его боюсь.

Он преступник — и очень влиятельный. Он жесток и беспощаден. Он кровавый человек, который может убить кого угодно, стоит ему только захотеть, человек, который считает, что приставить пистолет к моей голове — это способ выведать у меня правду.

И я всё ещё хочу его.

От этого признания мне становится стыдно, потому что Илья Соколов не из тех, кого я должна хотеть. Он не из тех, кого должен хотеть кто-либо.

Он чудовище.

Из-за него я оказалась в такой ситуации, он сделал меня мишенью, подверг меня опасности, разрушил мою жизнь, и ему за это не стыдно. Совсем не стыдно. Потому что он получил всё, чего хотел.

И я лгала себе, притворяясь, что мне неловко из-за подарков, что я не хочу его внимания, что я не испытываю мрачного предвкушения каждый раз, когда нахожу что-то новое, что он для меня приготовил. Но правда в том, что меня с самого начала тянуло к этому. Тянуло к нему, к тьме, которую он олицетворяет, к обещанию быть поглощённой чем-то большим и могущественным, чем я сама. К обещанию быть желанной настолько, что это граничит с одержимостью.

Это ядовито. Я знаю, что это ядовито. Но в то же время это опьяняет.

— Как ты себя чувствуешь? — Илья спрашивает мягко, его голос нейтральный, и я чувствую, как напрягаюсь.

— Как будто я должна тебя ненавидеть. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Но ты этого не делаешь. — Его рука ложится на мой подтянутый живот, пальцы прижимаются к нему.

Я качаю головой, и мои глаза снова наполняются слезами.

— Нет. Не могу. И за это я себя ненавижу.

— Не надо. — Он поворачивается ко мне, и от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. — Не надо ненавидеть себя за то, что хочешь того, чего хочешь. За то, что ты такая, какая есть.

— А какая я? — Мой голос звучит горько. — Та, кого заводит, когда на неё направляют пистолет? Та, кто кончает сильнее, чем когда-либо, когда её берет мужчина, разрушивший её жизнь?

Илья сжимает зубы.

— Ты — женщина, которая жаждет большего, чем то, что, по мнению общества, ей следует желать. Ты хочешь тьмы и возбуждения, которое приходит со страхом. — Он гладит меня по щеке. — Думаешь, я никогда этого не чувствовал, Мара? — Он наклоняется вперёд, укладывает меня обратно в ванну, меняет позу и прижимается членом к моему животу, глядя на меня сверху вниз. — Когда меня впервые взяли под дуло пистолета, я был в ужасе. Но возбуждение... чёрт, возбуждение меня заводило. Осознание того, что я балансирую на грани жизни и смерти. А когда я взял инициативу в свои руки и приставил пистолет к его голове, я был твёрже, чем когда-либо в своей гребаной жизни.

Я приоткрываю губы, и он улыбается своей мрачной, хищной улыбкой, наклоняется и направляет член так, чтобы войти в меня. Он не двигается, просто удерживает себя внутри, растягивая меня своим членом.

— Я не мог дождаться, когда вернусь в машину, чтобы кончить, — рычит он мне в ухо. — Я расстегнул джинсы и дрочил прямо там, в одной комнате от человека, которого я убил после того, как он угрожал моей жизни. Страх — это афродизиак, Мара, как и насилие.

Его рука поднимается к моему горлу, но он не сжимает его, а просто держит.

— Ты боишься меня, Мара? — Спрашивает он хриплым шёпотом, и я киваю.

— Ты возбуждена прямо сейчас?

Я снова киваю, затаив дыхание, чувствуя, как сжимаюсь вокруг него.

— Можешь кончить прямо сейчас?

Удивительно, но я понимаю, что могла бы. Что я чертовски близка к этому из-за того, как он давит на меня, из-за хрипа в его голосе, слов, слетающих с его губ, из-за того, что он возбуждён теми же ужасными вещами, из-за которых мне так стыдно за своё желание.

Он наклоняет бёдра, вода плещется у моего клитора, и я открываю рот, когда его рука сжимает моё горло, а я чувствую, как его член твердеет и пульсирует. Я сжимаюсь вокруг него, по моему телу пробегают мягкие волны удовольствия, и он делает один резкий толчок, прижимаясь лбом к моему лбу, пульсируя внутри меня, снова наполняя меня своим теплом.

— Ты создана для меня, — выдыхает он мне в губы. — Ты моя женщина. Я никогда тебя не отпущу.

Я с трудом сглатываю, пытаясь отдышаться, пытаясь осмыслить то, что только что произошло, — эту невероятную эротику между нами, которая держит нас обоих на грани возбуждения.

— Что будет, когда ты разберёшься с Сергеем? — Шепчу я. — Что будет, когда угроза исчезнет и не будет причин держать меня здесь?

Он долго молчит, и я вижу, как меняется выражение его лица. В нём появляется что-то похожее на уязвимость, хотя я не уверена, что Илья способен на такое.

— Ты останешься со мной, — констатирует он. — Навсегда.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки, пока он прижимает меня к себе, а вокруг нас бурлит горячая вода.

— Я никогда не позволю другому мужчине прикоснуться к тебе. Никогда не позволю, чтобы кто-то подвергал тебя опасности. Теперь ты часть моей жизни, Мара. Моя. — Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Я не запираю тебя, Мара. Я освобождаю тебя. Позволь себе быть той, кто ты есть на самом деле, желать того, чего ты действительно желаешь, и перестать извиняться за тьму внутри себя.

Я закрываю глаза и через мгновение чувствую, как он отстраняется. Прохладный воздух касается моей влажной кожи, и я скучаю по его теплу, по тому, как он прижимается ко мне, как он внутри меня. Я думаю, что становлюсь зависимой — от этого, от него. От того, что он заставляет меня чувствовать. От страха и желания, которые смешиваются воедино.

Он вылезает из ванны, поднимает меня и ставит на ноги на мягкий коврик, а затем достаёт полотенце и вытирает меня длинными, нежными движениями рук. Я измотана до предела и не сопротивляюсь, когда он снова берет меня на руки и несёт в постель, укладывает и укрывает одеялом.

— Спи, — говорит он, и его голос уже едва слышен на периферии моего сознания. — Я зайду за тобой, когда придёт время ужинать.

Я засыпаю, как только он произносит последнее слово.

Я просыпаюсь, когда уже темно. Слышу, как Илья возится на кухне, встаю, протираю глаза и иду искать, во что переодеться. Надеваю леггинсы и мягкий шерстяной кардиган поверх майки и выхожу из комнаты.

Запах жареного мяса доносится до меня ещё до того, как я подхожу к кухне. Я вижу, что Илья накрыл на стол и разливает вино, и прикусываю губу, остановившись у гранитной барной стойки.

— Я люблю, когда стейк с кровью, — говорю я через мгновение, и он оборачивается, слегка улыбаясь. Меня всегда поражает, как улыбка на его лице смягчает его, делает его похожим не на жестокого убийцу, каким я его знаю, а на… просто человека.

— У тебя хороший вкус, — говорит он через мгновение. — Иди сядь. Я налью тебе бокал вина.

Я сижу, всё ещё слегка оглушённая событиями сегодняшнего дня, и смотрю, как Илья наливает мне бокал красного вина. Я потягиваю его, наблюдая за тем, как он готовит стейк и достаёт спаржу из духовки, и пытаюсь соотнести эту домашнюю атмосферу с тем, что я видела за последние дни. Я даже не знала, что он умеет готовить.

Но, видимо, умеет. Еда восхитительная. Мы оба молчим, пока едим, и я наблюдаю за ним, пытаясь осознать происходящее. Я сижу здесь, в этой прекрасной тюрьме, ем изысканные блюда, ношу одежду, которую не выбирала, живу не своей жизнью. Я могу полностью подчиниться ему, надеть бриллиантовый ошейник и больше не сопротивляться, или... я могу попытаться заставить его сдаться.

Я не могу жить в бесправии. Сколько бы удовольствия он мне ни доставлял, как бы ни баловал меня, какими бы роскошными и сладостными ни были искушения, которые он мне предлагает... Я не могу жить так, как мне не нравится.