М. Джеймс – Бесконечная любовь (страница 18)

Позади меня Иван молчит и не двигается, пока мне не кажется, что я слышу, как он громко сглатывает. Я выпрямляюсь, его футболка снова падает на мои бедра, и я могу представить, о чем он думает. Как сильно он хочет пересечь комнату прямо сейчас и схватить меня, наклонив над кроватью, положив руку мне на шею, пока он стягивает мои трусики в сторону. Когда он… Я слышу, как он шаркает, встряхивая одеяло, и фантазия обрывается. Не слишком рано, потому что я чувствую горячую пульсацию возбуждения между своих бедер, влажность там, и я откидываю одеяло до конца и быстро скольжу в постель. Простыни холодные, охлаждают мою разгоряченную кожу, и я натягиваю их до самого подбородка, отводя взгляд от Ивана, когда переворачиваюсь на бок к окну.

Мое лицо горит. Мне стыдно, что я позволила себе думать об этом. Что я хотела этого ничтожного момента власти надо мной, и так сильно возбудилась. Так же болезненно осознавая тот факт, что он будет спать в нескольких дюймах от меня на полу. И я чувствую другой вид пульсации от этой мысли, — чувство вины. Иван — тот, кто везет нас через несколько штатов, и он спит на полу. Он не должен, но я тоже не хочу спать на полу, и после этого утра мы ни за что не будем спать в одной кровати.

Я точно знаю, что произойдет, если мы это сделаем.

11

ШАРЛОТТА

Тонкий утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, все еще достаточно бледный, чтобы дать мне понять, что еще очень рано, хотя утро наступило так быстро, что я задаюсь вопросом, спала ли я на самом деле. Я слышу, как Иван тихонько ходит по комнате, сворачивая одеяло, и я в глубине души желаю, чтобы я могла снова заснуть. А еще лучше, если бы я могла сделать это в своей собственной кровати, в своей собственной квартире, дома, где я в безопасности. Где через несколько часов я снова проснусь, оденусь на работу и встречусь с Джаз, прежде чем отправиться в тот же скучный день, на который я не так давно сетовала.

— Шарлотта. — Голос Ивана тихий, но он царапает мою кожу. — Нам нужно уходить.

Я крепко зажмуриваюсь на минуту. Кровать неудобная, одеяло жесткое, и в комнате в какой-то момент ночью стало холодно, но я все равно не хочу вставать. Где-то позади меня терпеливо ждет Иван, и я заставляю себя перевернуться и сесть.

— Я оставил тебе еще одну футболку. — Иван указывает на черную футболку в конце кровати. — Мы сможем остановиться и переодеться в ближайшее время, как только пересечем границу с Миннесотой.

— Отлично. Не могу дождаться, чтобы зайти в первый попавшийся магазин. — Я знаю, что звучу как дива, которой я никогда не была, но, видимо, недостаток сна не идет мне на пользу. Как и похищение, бегство от закона, угрозы и угон автомобиля, которые я пережила за последние двадцать четыре часа. — Могу ли я хотя бы принять душ?

Иван смотрит в окно, тяжело вздыхая.

— Десять минут.

Я хочу поспорить, но решаю взять то, что могу. Я направляюсь в ванную, запирая за собой тонкую дверь, как будто Иван не смог бы пройти сквозь нее, даже если бы захотел, и включаю горячую воду. Пар, которым быстро наполняется маленькая ванная размером с шкаф, по крайней мере, успокаивает, и я раздеваюсь, горя желанием смыть с себя последний день.

Чуть больше десяти минут спустя, с мокрыми волосами и всем телом, пахнущим дешевым мылом из мотеля, я снова надеваю свои старые джинсы и натягиваю футболку Ивана через голову. На этот раз я не пытаюсь завязать ее на талии или сделать с ней что-нибудь милое. Я уже чувствую, как мое желание выглядеть нормально ускользает. Не то чтобы меня кто-то увидит, кроме Ивана, а он…

Я тяжело сглатываю, закусывая губу, хватаю маленький тюбик дорожной зубной пасты рядом с раковиной и выдавливаю немного на палец. Я не думаю, что имеет значение, что я надену, когда дело касается Ивана. Он будет хотеть меня, несмотря ни на что.

К сожалению, для меня, это чувство слишком взаимно.

Руки Ивана скрещены на широкой груди, когда я выхожу из ванной.

— Это было⁠…

— Больше десяти минут. Я знаю. — Я проталкиваюсь мимо него, собираясь отодвинуть кресло от двери, просто чтобы чем-то заняться. — Это было пятнадцать, максимум. Мне нужно было как-то почистить зуба, да?

— Мы купим туалетные принадлежности и прочее, когда остановимся в Миннесоте. — Иван идет прямо за мной, когда я выхожу в свежее серое утро, следуя за мной по ржавым ступенькам к месту, где ждет Королла. Днем цвет выглядит еще хуже, но выглядит так, как и на сотне других седанов, на которых мамы отвозят детей в школу, и я уверена, что именно поэтому Иван и выбрал машину в таком цвете.

Иван ничего не говорит, заводя машину. Он молчит с тех пор, как нам пришлось бежать из отеля вчера вечером, и я могу себе представить, почему. Я не могу себе представить, каково это — иметь семью, которая ненавидит тебя так сильно, что пытается причинить тебе боль. Семью, которая хочет причинить ему боль всеми возможными способами, и использовать меня, чтобы причинить ему еще большую боль.

Для него это не кажется чем-то новым или удивительным. Кажется, он воспринимает это спокойно, но я не могу не чувствовать, что за этим должна скрываться какая-то более глубокая боль. Я не так уж часто вижу свою семью, и, конечно, есть некоторые старые раны от того, что мои родители делали неправильно, когда я росла, но я не могу себе представить, что они когда-либо хотели причинить мне боль. Такая мысль немыслима.

Иван заезжает в заведение быстрого питания, где подают завтрак, и, посмотрев на варианты, я решаю, что куриные наггетсы кажутся наименее ужасными из жирных вариантов. Я прошу клубничного джема, чтобы положить его на них, и вижу, как Иван с интересом смотрит на меня, пока я намазываю его на наггетсы, пока мы сидим в машине на парковке. Он припарковался сзади, лицом вперед, так что мы можем видеть всю парковку, уровень паранойи, который я никогда бы даже не рассматривала до сих пор. Теперь это кажется разумным решением.

— Что? — Спрашиваю я его, немного сердито, откусывая кусочек. Вкус лучше, чем имеет право быть, и я немного ненавижу это, после того как всю жизнь избегала фастфуда. Кофе, с другой стороны, ужасен, и я чувствую волну тоски по маленькой кофейне возле моей работы, в которую я раньше заходила побаловать себя раз или два в неделю. Я, вероятно, больше никогда туда не пойду, если все, что мне рассказал Иван, правда, и эта тоска превращается в чувство, очень похожее на горе.

За этим следует чувство вины, потому что у многих других людей в мире есть вещи похуже, чем потеря любимой кофейни, и есть сотни кофеен по всему миру, которые я могла бы посетить, даже если бы моя жизнь была стерта и перезагружена. Но это было частью моей жизни, моим маленьким уголком мира, и это было отнято у меня.

Часть моего гнева на Ивана возвращается с этой мыслью. Он пожимает плечами на мой вопрос.

— Я просто никогда раньше не думал добавлять джем в эту конкретную еду.

— Ты часто так питаешься? — Я не могу поверить, что он это делает, учитывая, что у него много денег.

— Нет. — Иван откусывает кусочек своего завтрака, колбасу с сыром, и мне становится слегка не по себе, глядя на него. Возможно, это стресс, а не сама еда, но мне не нравится ее запах. — Но мне нравятся закусочные. Так же, как мне нравятся хорошие пабы. Просто, скромно, вкусно.

Я не могу не вспомнить ресторан Мишлен, в который мы ходили на наше первое свидание.

— Наше первое свидание не было ни одним из твоих предпочтений, не так ли? — Тихо спрашиваю я, вытирая немного джема с уголка рта большим пальцем и беря салфетку. — Это тоже было не по-настоящему.

— Я хотел произвести на тебя впечатление. — Иван кладет свой сэндвич, как будто он немного потерял аппетит из-за этого вопроса. — Это было по-настоящему.

— Почему?

Он делает долгий, медленный вдох, и я понимаю, что у него нет ответа. Может быть, потому что, каким бы ни был ответ тогда, сейчас он не является правдой. Или, может быть, он никогда не знал этого по-настоящему. Может быть, это было навязчивое желание, одержимость, как и все остальное.

Волна усталости, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, накатывает на меня, и я теряю остатки аппетита. Иван заводит машину, а я комкаю остатки печенья и обертку, бросая их в сумку, когда он выезжает обратно на шоссе.

В середине дня мы останавливаемся, чтобы еще раз перекусить в фастфуде и заправиться. Я чувствую разницу в том, как я питаюсь, я чувствую себя сонной и вялой, и через некоторое время я засыпаю в машине, однообразие дороги убаюкивает меня, несмотря на то, что за нами может гоняться Братва, или ФБР, или и те, и другие. Сейчас их здесь нет, и этого достаточно, чтобы я заснула, измученная.

Я просыпаюсь немного позже, когда Иван подъезжает к другой заправке, и меня разбудило замедление машины. На этот раз я захожу вместе с ним и чувствую, как он наблюдает за мной, пока служащий, стоящий за стойкой, пытается завязать светскую беседу. Я бросаю взгляд на Ивана, гадая, ревнует ли он. Теперь между нами ничего нет, и есть, в то же время. Что бы там ни было, оно непоправимо сломано, не в последнюю очередь потому, что я понятия не имею, было ли когда-либо что-то реальное, но что-то все еще там есть. Для меня это желание и гнев, переплетенные вместе, а для Ивана… Но, как мне кажется, я вижу на его лице не ревность. Похоже, это беспокойство. И я не понимаю этого до позднего вечера, когда мы останавливаемся далеко за полночь в очередном паршивом мотеле, и мы оказываемся за закрытой и забаррикадированной дверью с очередным пакетом жирной еды.