Люсинда Берри – Фантомные боли (страница 4)

У нас быстро сложился свой распорядок. Работали мы трижды в неделю и в полдень всегда обедали вместе. Я начала приносить на работу выпечку. Готовить, как Эмили, я не умела, зато любила печь, и мы с Томасом дегустировали мои печенья, пирожные и торты. Потом я стала приносить больше, чтобы он мог взять с собой домой. Как-то раз, после того как я вручила ему кусок морковного торта, он пригласил меня на официальное свидание.

– Пожалуй, мне мало наших совместных обедов. Давай поужинаем вместе?

Я замерла. Мне очень нравилось обедать вместе и болтать, но дальше этого заходить было нельзя. Когда Эмили заболела, я прекратила встречаться с парнями. Она ревновала меня ко всем и каждому, а мне не хотелось ее расстраивать. Я покачала головой.

– Не могу.

Он пожал плечами.

– Ничего страшного.

Я испугалась, что после отказа Томас перестанет обедать со мной, но этого не случилось. Он вел себя, будто ничего не произошло, и по-прежнему приглашал меня поужинать – каждую пятницу находил способ исподволь или не очень сделать очередное предложение, а я каждый раз находила отговорку. Это продолжалось два месяца, и в конце концов я согласилась, потому что он нравился мне все больше и больше. Эмили я сказала, что останусь на вторую смену и приду поздно. Не хотелось врать ей, но выбора не было.

После работы мы отправились в маленький итальянский ресторанчик. Я так нервничала, что не рискнула заказать ничего кроме спагетти без соуса. То ли из-за этого, то ли из-за того, что мне было приятно просто посидеть с кем-то в ресторане, я болтала без остановки – все трещала и трещала об учебе, о книгах, которые читала, о любимых фильмах. Обычно на свиданиях я предоставляла вести разговор парням, но с Томасом мне было спокойно. Приятно говорить с человеком, не страдающим депрессией. Он оказался прекрасным собеседником и к тому же умным, так что мне не приходилось притворяться дурочкой. Большинство парней побаиваются умных девушек, но ему это, наоборот, нравилось. Мы проговорили до самого закрытия ресторана.

С того нашего первого ужина вдвоем прошел уже почти год. Я притянула его руку к себе и, переплетя свои пальцы с его, сжала.

– Мне ты тоже не безразличен. – Я почувствовала, что краснею, и отвернулась. – Хочу, чтобы ты познакомился с Эмили. Если она даст тебе шанс, то ты ей понравишься не меньше, чем мне.

На его наручных часах сработал будильник – обеденный перерыв подошел к концу. Мы больше не ели в общей комнате. Брали принесенную из дома еду и уходили в его белую хонду, чтобы побыть вдвоем. Это началось вскоре после нашего первого свидания: нам обоим приходилось совмещать работу с учебой, и поэтому мы так ценили эти короткие минуты. Собрав вещи, мы пошли обратно в здание.

Усевшись, я надела на голову гарнитуру и переключилась на автопилот. Если рассказать Эмили о Томасе – в моих отношениях с обоими все изменится. Пусть я и валила все на Эмили, – что не хочу и не спешу рассказывать о нас с Томасом ради нее, – но отчасти и сама боялась. Ведь это первый шаг к нашему с ней разделению, пусть совсем маленький, но назад пути уже не будет. С этого момента все между нами станет иначе.

Не то чтобы мы никогда ни с кем не встречались. Эмили раньше вообще была нарасхват, парни к ней так и липли. В старших классах за ней постоянно кто-то волочился, но через пару недель она бросала его ради следующего в очереди, словно примеряла новые джинсы, но никак не могла выбрать. Но мы никогда не влюблялись всерьез и не мечтали о совместном будущем с кем-то из них. В глубине души я понимала, что придет день, когда одна из нас встретит мужчину и начнет свою отдельную жизнь, но всегда считала, что это будет Эмили. Теперь стало ясно, что этого не случится. Она уже несколько лет не ходила на свидания, и я не могла вспомнить, когда она последний раз покидала квартиру.

При одной мысли о совместной жизни без Эмили, с кем-то другим, в животе холодело от волнения и страха. Мы не расставались, потому что это был вопрос жизни и смерти. Мы были одной командой и не выкарабкались бы друг без друга.

Когда мы жили с матерью, она запирала нас в спальне и исчезала на несколько дней. Это Эмили догадалась, как избавиться от сыпи, от которой у нас болели и чесались ляжки. Мы по несколько дней ходили в переполненных подгузниках, но боялись снимать их, потому что единственный раз, когда рискнули это сделать, мать пришла в ярость. Она схватила проволочную вешалку, которой била нас, и добавила новых жгучих рубцов поверх старых. Как-то мать оставила в нашей комнате большое красное пластиковое ведро, и Эмили стала снимать подгузник и садиться на него. Я последовала ее примеру, и ведро стало служить нам туалетом. Пока одна из нас сидела на ведре, вторая слушала у двери – не зазвенит ли ключами мать. Но мать почему-то не разозлилась, увидев, что мы пользуемся ведром, и разрешала нам раз в неделю выливать его содержимое в унитаз. Когда мы перестали сидеть целыми днями в собственных испражнениях, сыпь на ногах прошла. Нам по-прежнему приходилось терпеть запах, но это было уже легче.

Некормленые, мы коротали часы взаперти вдвоем и заполняли их сами, как умели: рассказывали всякие небылицы о вымышленных родственниках, смешили друг друга. Но нашей любимой игрой была игра в маму. Я знала, что Эмили любит, когда ее гладят по волосам, и, изображая маму, клала ее голову к себе на колени и гладила, напевая про себя. Когда мы менялись ролями, Эмили рисовала у меня на спине круги и картинки, как нравилось мне, пока не засыпала. Мы придумали тайный язык, чтобы мать не могла нас понять. Мы пели и кривлялись друг перед другом в кровати, чтобы не было скучно. Когда кончалась еда, мы, голодные, прижимались друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.

Голод не давал заснуть, и мы застревали где-то между сном и явью, то погружаясь в полуосознанные видения, то выныривая на поверхность. Иногда нам виделось одно и то же, мы вместе дрейфовали на грани сна.

Позже, после того как нам исполнилось пять, мать начала выпускать нас из комнаты. Мы никогда не видели мир за пределами четырех стен спальни, и небольшая квартирка показалась нам целой вселенной. В тот момент мы не знали, что она станет нам тюрьмой, и были потрясены и очарованы. Спальня матери находилась по другую сторону гостиной, дверь туда всегда была заперта. Мать строго запретила нам выходить из нашей комнаты.

– В мою спальню нельзя. Не сметь, – объявила она. – Поняли меня? Только попробуйте – запру вас и никогда больше не выпущу.

Мы кивнули.

– Когда вы здесь – ведите себя тихо. Если кто-то вас услышит – еще ремня получите. Я не шучу. Поняли? – Она влепила мне оплеуху.

– Да, я поняла, мама. Все поняла. Мы будем тихо, – пролепетала я.

Она обхватила лицо Эмили ладонями и заглянула ей в глаза:

– А ты что молчишь, принцесса? Будешь вести себя тихо, если я тебя выпущу?

Эмили кивнула и, покосившись на меня, взяла мою руку, но мать дернула ее в сторону.

– Смотри на меня и отвечай. Я твоя мать. Что ты на нее оглядываешься? Говорить умеешь или совсем тупая? Говорят, из двойняшек всегда одна умная, а другая дура. Значит, дура – это ты.

Эмили расплакалась.

– Заткнись! Прекрати сейчас же. Господи, вечно она скулит! Вот хоть у сестры поучись, она-то не плачет, умеет быть сильной. А на тебя смотреть противно. Знаете что? Марш обратно, в свою комнату, обе.

Мы поскорее шмыгнули обратно к себе. Я обнимала Эмили, пока та беззвучно всхлипывала, боясь еще больше разозлить мать. Казалось, мы упустили свой шанс на свободу, но прошло всего несколько дней, и мать снова открыла дверь и повторила свои приказы. На этот раз мы выдержали испытание, и она стала временами выпускать нас, уходя. Мать включала нам телевизор и каждый раз повторяла одно и то же:

– Не выключайте. Пусть работает, пока меня нет. Будут стучать в дверь – не отвечайте. Что бы ни случилось. Неважно, кто это и что говорит. Рот на замок и сидите тихо. Жалюзи не поднимать. – Она подошла к окну в гостиной и ткнула пальцем в жалюзи. – Они всегда должны быть закрыты. Всегда. Если узнаю, что кто-то из вас двоих нарушил мои правила, – изобью обеих.

Потом она уходила – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней, мы никогда не знали на сколько. Телевизор заворожил нас: новые голоса и лица, столько всего, о чем мы даже не подозревали. Там показывали людей с кожей другого цвета, не такой светлой, как наша. Мы сидели на полу и неотрывно смотрели на экран, словно загипнотизированные. Нам стало легче коротать время взаперти в ожидании матери, потому что мы узнали о существовании другого мира и придумали себе новые игры.

Вскоре мы впервые встретились с существом из внешнего мира. Когда он вошел вслед за матерью, мы с Эмили уставились на него, как если бы он вылез из телевизора: джинсы и черная футболка с буквами на груди, которые мы не умели прочесть, короткие светлые волосы и щурящиеся за большими очками глаза. Живот у него нависал над ремнем и колыхался вверх-вниз, когда они с матерью смеялись, словно внутри катался мяч. Пахло от него как от матери – застарелым прелым сыром.

– Девочки, встаньте и поздоровайтесь с нашим дорогим другом, про которого я говорила вам утром. – Она ничего нам не говорила, но мы послушно встали. – Подойдите сюда. Ближе. Не стесняйтесь. – Мы сделали несколько шагов вперед.