Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 31)

Такие же связи в Северной Америке. «В один из вечеров, когда мы рассуждали о животных этой страны, желая дать им понять, что во Франции у нас есть кролики и зайчата, я показал им их силуэты с помощью своих пальцев в свете костра, отбрасывающего тень на хижину. Случайно, на следующее утро рыбы было поймано гораздо больше обычного; они поверили, что причиной тому были эти фигуры, настолько они простодушны, и стали просить меня набраться смелости и делать то же самое каждый вечер, и научить их этому, чего я вовсе не захотел делать, чтобы не стать причиной этого суеверия и не потворствовать их безумию»90.

Наконец, на Новой Гвинее «человек, возвращающийся с рыбалки или с охоты ни с чем, ищет в голове способ выяснить, кто заколдовал его сети. Он поднимает глаза и как раз замечает туземца, из соседней дружественной деревни, идущего в гости. Тотчас же ему приходит в голову мысль, что этот человек – колдун, и в первый же благоприятный момент он нападает на него врасплох и убивает»91.

Общепринятое объяснение этих фактов заключается в том, что первобытные люди применяют принцип причинности без разбора и путают предшествующее с причиной. Это была бы весьма распространенная логическая ошибка, которую обозначают как софизм post hoc, ergo propter hoc (после этого – значит по причине этого). Говорят, что первобытные люди даже не подозревают, что это может быть ошибкой. Последовательности представлений в их уме достаточно, чтобы гарантировать им, что объекты связаны как причина и следствие: или, точнее, они не задумываются о том, что эта связь нуждается в гарантии. Сами наблюдатели чаще всего предлагают такое объяснение. «Для туземцев, – говорит доктор Пехуэль-Леше, – не существует случайностей. То, что смежно во времени, даже в очень удаленных друг от друга точках пространства, легко представляется им связанным причинно-следственной связью»92.

Правда, и мы увидим причину этого позже, что для первобытных людей не бывает случайностей. Что же касается остального, то предложенное объяснение, если и не является совершенно неверным, то наверняка неполно. Без сомнения, первобытные люди склонны, не меньше, а возможно, и больше цивилизованных, совершать софизм post hoc, ergo propter hoc. Но в приведенных мною фактах, простых образцах весьма многочисленного класса явлений, есть нечто большее, есть нечто иное, нежели простодушное и ошибочное использование принципа причинности. Не только непосредственное предшествование во времени заставляет связывать одно явление с другим. Воспринятая или замеченная последовательность может подсказать связь; но сама связь вовсе не сливается с этой последовательностью. Она состоит в мистическом отношении, которое представляет себе первобытный человек – и в котором он убежден, как только оно возникает в его представлении, – между предшествующим и последующим: первое обладает силой производить и вызывать второе. Это вытекает из самих фактов, сообщаемых доктором Пехуэль-Леше, если сопоставить их с тем, что было установлено выше касательно мистических свойств формы живых существ и предметов. Какие последствия не может вызвать мистическая сила сутаны, парохода с тремя трубами, резинового плаща, флагштока, словом, любого необычного предмета? Кто знает, какие последствия могут последовать за одним их присутствием93? Все странное вызывает у туземца страх, говорят Спенсер и Гиллен94. В случае с портретом королевы Виктории объяснение через софизм post hoc, ergo propter hoc явно недостаточно. Этот портрет был знаком туземцам задолго до вспышки эпидемии. Они обвиняют его лишь в четвертую очередь, после того как поочередно обвинили миссионера, его барана и его коз. Если они в свою очередь обвиняют портрет, то, без сомнения, из-за магической силы, которую они предполагают присущей этому необычному предмету. И случай с гуронами, описанный Сагаром, следует трактовать таким же образом.

Итак, чтобы понять эти факты и свести их к общему принципу, нужно обратиться к мистическому характеру коллективных представлений и признать этот же характер за связями, которые образуются между этими представлениями в ментальности обществ низшего типа. Последовательность во времени является элементом связи. Но этот элемент не всегда необходим и никогда не бывает достаточным. Если бы это было не так, как объяснить, что самые постоянные и самые очевидные последовательности явлений часто ускользают от первобытных людей? Например, «джалуо не связывают дневной свет с сиянием солнца: они считают их двумя совершенно разными вещами, и они спрашивают, куда этот свет девается ночью»95. Добрицхоффер показывает, что абипоны иногда не способны уловить отношения непосредственной последовательности, которые бросаются в глаза. Так, «рана, нанесенная ударом копья, может быть достаточно серьезной, чтобы исчерпывающе объяснить смерть раненого. Тем не менее, если он умирает, они впадают в такое заблуждение, что верят: то, что его убило, было не оружием, а смертоносным искусством колдунов… Они убеждены, что колдун в свою очередь умрет в наказание за убийство их родственника, если сердце и язык покойного вырвать из его тела сразу после смерти, поджарить на огне и отдать на съедение собакам. Хотя таким образом было съедено столько сердец и языков, и никогда не было видно, чтобы хотя бы один колдун умер сразу после этого, абипоны не менее религиозно привязаны к обычаю своих предков и продолжают вырывать сердце и язык у детей и взрослых обоего пола, как только те испускают дух»96.

Таким образом, не только самые поразительные последовательности явлений часто остаются незамеченными умом первобытных людей, но часто они также твердо верят в последовательности, которые никогда не подтверждаются. Опыт не имеет больше силы разубедить их, чем научить. В бесконечном множестве случаев их ментальная установка, как мы видели выше, непроницаема для опыта. Поэтому, когда они возлагают ответственность за засуху на сутаны миссионеров или когда они приписывают эпидемию наличию портрета, это не просто эффект последовательности во времени, который запечатлелся бы в их уме и стал бы для них причинно-следственной связью. Ментальный процесс иной и более сложный. То, что мы называем опытом и последовательностью явлений, не находит у первобытных людей умов, просто готовых принять их и пассивно поддаться их впечатлению. Напротив, эти умы заранее заняты большим количеством коллективных представлений, в силу которых предметы, какими бы они ни были, живые существа, неодушевленные предметы или инструменты, вышедшие из рук человека, предстают перед ними лишь обремененными мистическими свойствами. Следовательно, будучи чаще всего безразличными к объективным отношениям, эти умы особенно внимательны к мистическим связям, актуальным или потенциальным. Эти заранее сформированные связи не берут своего начала в настоящем опыте, и опыт ничего не может с ними поделать.

II

Итак, не будем больше пытаться объяснить эти связи либо слабостью ума первобытных людей, либо ассоциацией идей, либо наивным использованием принципа причинности, либо софизмом post hoc, ergo propter hoc; короче говоря, не будем стремиться сводить их ментальную активность к низшей форме нашей. Давайте лучше рассмотрим эти связи сами по себе и посмотрим, не зависят ли они от общего закона, общей основы тех мистических отношений, которые первобытная ментальность так часто постигает между существами и предметами. Однако есть один элемент, который никогда не отсутствует в этих отношениях. В разных формах и в разной степени все они подразумевают сопричастность между существами или предметами, связанными в коллективном представлении. Вот почему, за неимением лучшего термина, я назову законом сопричастности тот принцип, присущий первобытной ментальности, который управляет связями и предсвязями этих представлений.

Было бы трудно сейчас дать абстрактную формулировку этого закона. Дальнейшее изложение этой главы определит его в достаточной мере, хотя то, что предстоит выразить, с большим трудом вписывается в обычные рамки нашего мышления. Однако, за отсутствием удовлетворительной формулы, можно попытаться дать приближение. Я бы сказал, что в коллективных представлениях первобытной ментальности предметы, существа, явления могут быть, непостижимым для нас образом, одновременно самими собой и чем-то иным. Столь же непостижимым образом они излучают и принимают силы, свойства, качества, мистические действия, которые дают о себе знать вне их, при этом не переставая быть там, где они находятся.

Иными словами, для этой ментальности оппозиция между единым и многим, тем же самым и другим и т. д. не налагает необходимости утверждать один из терминов, если отрицается другой, или наоборот. Для нее это имеет лишь второстепенное значение. Иногда она замечается; часто также она не замечается. Часто она стирается перед мистической общностью сущности между существами, которые, однако, для нашего мышления не могли бы быть смешаны без абсурда. Например, «трумаи (племя на севере Бразилии) говорят, что они водные животные. Бороро (соседнее племя) хвастаются тем, что они красные arara (попугаи)». Это означает не только то, что после смерти они становятся arara, и не то, что arara – это перевоплощенные бороро, с которыми следует обращаться соответствующим образом. Речь идет о совершенно другом. «Бороро, – говорит фон ден Штайнен, который не хотел этому верить, но был вынужден сдаться перед их категоричными утверждениями, – бороро совершенно спокойно дают понять, что они в настоящее время являются arara, точно так же, как если бы гусеница говорила, что она бабочка»97. Это не имя, которое они себе дают, это не родство, которое они провозглашают. То, что они хотят дать понять, – это сущностное тождество. То, что они одновременно являются теми людьми, которыми они есть, и птицами с красным оперением, фон ден Штайнен считает немыслимым. Но для ментальности, управляемой законом сопричастности, в этом нет никаких трудностей. Все общества тотемического типа содержат коллективные представления того же рода, подразумевающие подобное тождество между индивидами тотемической группы и их тотемом.