Люси Сорью – Стигмата (страница 3)
Она протиснулась мимо кого-то и замерла, не в силах сдвинуться с места. Отсюда, со ступеней, сбегавших к грязному месиву разобранной мостовой, было видно, как вдоль Пьяццале Серениссима, от улицы Спадария, тянется молчаливая процессия.
Они несли мёртвые тела.
Завёрнутые в красно-зелёную ткань, грязную и окровавленную, они словно плыли над толпой, склонившей головы, упавшей на колени в грязи. Люди с лицами, почерневшими от пыли и копоти, несли их, вышагивая медленно и тяжело, будто почётный караул. Холодная ярость застыла в их глазах. Эмилия видела порванные одежды, кое-как прилаженные бронежилеты, выщербленные от попаданий, грязные руки в перчатках, сжимавшие лежащие на плечах тактические ружья — и даже гравивинтовки, с ужасом увидела она.
Берлиньери приказал расстреливать их из гравивинтовок.
Она стояла, глядя на процессию, слушая, как вокруг неё бушует гневный, плачущий, проклинающий океан, не в силах пошевелиться. Не в силах даже сдвинуться с места.
Здесь должны были быть сотни жертв, подумала она. Процессия перед ней всё шла и шла, медленно, тяжело, гневной поступью, неслышно сотрясавшей мир. Сотрясавшей Марцию.
Марцию, которая никогда больше не будет прежней. Не после того, как на её улицах пролилась кровь.
Что-то ударилось ей об ноги, и она вздрогнула, оглядываясь вокруг, глядя вниз. Ей показалось, будто она услышала хлопок ткани об ткань.
Она наклонилась, подцепив обрывок ткани двумя пальцами. Это был флаг — когда-то был флаг, подумала она: теперь от него остался только грязный, испачканный обрывок. Не было зелёной полосы — только оборванные нитки снизу; не было и львиной головы сбоку полотна.
Остался только красный.
Цвет крови.
Эмилия ван Хаутен развернула обрывок и повязала его себе на плечо.
***
Дым струился по каменному каньону улицы Кьяроччини.
Габриэле Зеро стоял на гребне баррикады, разделившей улицу напополам, и смотрел на поле боя, расстилавшееся перед ним. Мостовая и тротуар на подступах к баррикаде были изрыты отверстиями от попаданий пуль; то тут, то там зеркальная поверхность улицы потемнела от разрывов гранат и самодельных бомб. Выгоревший дотла остов автолайнера перегораживал улицу неподалеку от баррикады, изрешечённый пулями; кто-то прицепил на него крошечный красно-зелёный вымпел, дрожавший на ветру. Ступени Музея искусств напротив усеивали капсюли от пуль, брошенные прозрачные витражи щитов, обломки камней — всё, что осталось от сплошного заслона карабинеров, ещё недавно перегораживавшего улицу.
Они ринулись в атаку первыми. И они побежали, когда отсюда, с бетонных утёсов баррикад, раздались первые, нерешительные ещё выстрелы.
Побежали, чтобы вернуться.
Зеро глубоко вдохнул. Его руки, сжавшиеся в кулаки, дрожали; слишком жива была в памяти та ночь. Слишком живо было в памяти то чувство ужаса и отчаяния, когда полицейский спецназ, в доспехах и под прикрытием шквального огня карабинеров, прорвался внутрь, за баррикады, и до Пьяццале Мемориале. Для рефлексного бронекостюма бетонная стена не была преградой. Слишком хорошо он помнил доклады, сыплющиеся на него со всех сторон: про бронетранспортеры, снёсшие баррикады на Пьяццале Серениссима; про гравивинтовки, стрелявшие на Кьяроччини, Спадария и Форнакьяри; про Музей Республики, где спецназ убивал всех без разбору, стреляя сквозь стены.
Слишком хорошо он помнил, как близко они подошли к пропасти.
- Он точно придёт? - спросила Флавия Готтарди, кутаясь в меховое пальто. Зеро обернулся к ней: глава Национальной республиканской партии нахмурилась, глядя на него из-под сдвинутых бровей. Под её голубыми глазами залегли тени; растрёпанные волосы ничуть не напоминали её всегдашнюю сложную причёску. На рукаве мехового пальто, потемневшего от пыли и копоти, был повязан алый платок.
Точно такой же, как на рукаве у Зеро.
Как и у них всех.
- Придёт. - ответил ей Зеро. - У него больше нет выбора.
- И где я слышала это раньше? - фыркнула Готтарди. - Тебе не кажется, Зеро, что мы сейчас смотримся, как неподвижные мишени?
- Я был очень убедителен. - сказал Зеро. Готтарди фыркнула снова; в её голосе больше не было ни следа злобы. Только усталость, невероятная усталость.
Все они устали.
- Да уж. - сказала она. - Тебе это удаётся.
Зеро кивнул и отвернулся от Готтарди — назад, к улице, простиравшейся за баррикадами. К людям, ожидавшим там.
Флаги поднимались над головами, одетыми в каски и шлемы. Руки сжимали тактические ружья, винтовки и щиты — добытые из личных сейфов в попрание всех законов, отбитые у полицейских на улицах. Сотни глаз, устремлённые на него. Взгляды, тяжёлые от гнева, злобы и отчаяния. Алые повязки, платки и тряпки на рукавах, как пятна крови.
Зеро смотрел на них, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а холодный страх сковывает изнутри. Холодный ветер дул с моря, развевая флаги — оборванные, испачканные, окровавленные. Кое-где зелёное полотно потемнело, став практически чёрным.
Он почувствовал, что его ораторский дар впервые оставил его.
Он стоял на гребне плотины, сдерживавшей потоп. Потоп, который грозил вырваться наружу в любую секунду и смести и его, и Флавию Готтарди, и Микеле Карминетти с Габией Валькарегги, и Радована Берлиньери, и всю Марцию, разрушив всё до основания. Разрушив так, как не удавалось даже соломанским захватчикам двести лет тому назад, во время Великой войны.
Зеро отступил назад. И отвернулся, затылком ощущая тяжёлое дыхание толпы позади.
Немного. Ещё немного.
И этот кошмар закончится.
Дым всё никак не желал отступить, явив ему президентский кортеж Берлиньери. О, Зеро знал, как он будет встречать низвёргнутого президента — там, внизу, у подножия баррикад, среди стреляных капсюлей и каменной пыли. Здесь, на баррикадах, оставались только надёжные люди — активисты его Фронта национального спасения и «Союза вольных сил» Карминетти, на выдержку которых можно было положиться. Последнее, что сейчас нужно было им всем, это мёртвый президент. Даже
И, конечно же, его свидетель. Зеро обернулся, бросив взгляд в ту сторону, где у края баррикады стояла госпожа Гайдученко, Черезвычайный и полномочный посол Федерации вольных миров. Её окружала четвёрка телохранителей в серых бронекостюмах. Госпожа посол повернула голову к нему; на её лице появилась вежливая улыбка.
Зеро улыбнулся в ответ и кивнул ей. Гайдученко слегка наклонила голову и отвернулась, глядя перед собой. Госпожа посол первой отреагировала на его просьбу прибыть на Пьяццале Серениссима сегодня утром; Зеро позаботился о том, чтобы ей показали всё, чего госпожа посол пожелает. Остатки снесённых баррикад. Лазареты с раненными. Тела павших.
Всё, что угодно. Зеро была нужна не только свидетель и не только страховка от попыток Берлиньери переиграть ситуацию. Страховка у него уже была. Ему нужен был
Смену власти мало было признать. Революции мало было победить. Ей нужно было быть
Теперь её услышат.
И он очень надеялся, что страховка ему не понадобится.
Мало было убрать с поста Берлиньери. Машина марцианского государства, союза шести миров, когда-то объединённого победой в Великой Галактической войне, остановилась и рассыпалась на части за считанные часы. У Зеро были сообщения — от членов ФНС, сообщавших, что Национальное Собрание опустело; от Франческо Гарибальди, с доверенными людьми хозяйничавшего в брошенном здании Сигуреццы; от Ллавели Салорэ, госпожи Арениу, и гвардейцев её Дома, которых в штаб-квартире Государственной полиции встретили пустые кабинеты и растерянные дежурные. Возможно, посылать туда фалангу гвардейцев кимаррского Великого Дома было не самой лучшей идеей; но ещё недавно это была одна из главных цитаделей противника. А у Зеро не хватало свободных людей.
Он не был готов всецело положиться на госпожу Арениу. Но сейчас их цели совпадали.
Сохранить Марцию. Спасти Марцию. Республика стояла опасно близко к пропасти, из которой не было возврата.
Времени было мало.
- Что это там? - спросил кто-то рядом, и Зеро обернулся сначала к говорившему — одному из активистов ФНС в обвязанном красной лентой полицейском шлеме — а затем туда, куда он указывал рукой. К горизонту над правительственным кварталом Сан-Марко.