Люси Сорью – Стигмата (страница 21)
Но даже в идеальной машине могли попадаться бракованные детали, а в самом надёжном тылу — таиться вредители, саботажники и тунеядцы. И если для низкородной человеческой швали это было само собою разумеющимся, то для истинных вавилонян это могло расцениваться только как измена.
Большинство сверстников Карьюлаани отправились либо на военную службу — готовиться к неминуемой и долгожданной войне, либо на госслужбу — в одно из множества министерств, комитетов и управлений, регулировавших каждый миг существования Содружества государств Вавилонии.
Мяатти Карьюлаани попал в МГБ.
Он был приглашён на собеседование. Как он узнал позже, отдел кадров МГБ тщательно проверил не только его самого, но и всю его семью, большинство друзей и даже некоторых знакомых. Это было стандартной процедурой: на службу в МГБ не мог попасть каждый встречный-поперечный.
Он прошёл собеседование и попал в Академию МГБ, откуда и вышел, четыре года спустя, в новеньких погонах лейтенанта. Несмотря на погоны, боевого офицера из него не вышло, и втайне ото всех Карьюлаани вздохнул спокойно. Отправиться проходить службу во внутренних войсках МГБ, подавляя мятежи низкородных подданных, ему не грозило.
Но к выполнению остальных обязанностей он был более чем годен.
После выпуска его распределили в Южное территориальное управление МГБ, на должность младшего аналитика в следственном отделе. Ему дали понять, что со временем аналитическая работа может превратиться в практическую, если он будет держать ухо востро и делать то, что ему скажут. Карьюлаани последовал этому совету.
Два года спустя он неожиданно получил назначение сюда.
Поначалу Карьюлаани думал, что практика наконец нашла его — но спустя неделю на новом посту эти иллюзии развеялись, как утренний туман над равнинами его родной Ниниивы. Экипаж станции — все сплошь
Два месяца назад всё изменилось.
Карьюлаани дотронулся рукой до панели возле люка. Створки люка распахнулись, впуская его в караульное помещение.
Он сглотнул и переступил через комингс.
- А вот и он, легок на помине! - воскликнула лейтенант Вяартие, сидевшая за пультом в дальнем конце караулки. В полное пренебрежение служебными инструкциями она при этом взвалила ноги на пульт, являя миру пару давно нечищенных чёрных сапог. - Здоров, Мяатти! Никак опять к девушке идёшь, а?
Четверо караульных, сидевших вокруг, нестройно заржали. Вяартие запрокинула голову и захохотала вместе с ними, очень довольная собой.
Карьюлаани только развёл руками. Вяартие и караульные устраивали этот спектакль каждый раз, когда подходила его очередь. Даже шутки были одни и те же.
- Ну проходи уже, не задерживайся! - помахала рукой Вяартие. - Передавай привет, хорошо? Скажи ей, что мы ну о-о-очень скучаем!
Она снова издала смешок.
- Я постараюсь. - сказал в ответ Карьюлаани, проходя через караулку. Люк, к которому он направлялся, находился за спиной Вяартие.
Он притронулся к пробнику люка, спиной ощущая на себе взгляды четырёх караульных. Индикатор над пробником вспыхнул зелёным: люк распахнулся, разойдясь в стороны, и Карьюлаани вошёл внутрь. Он успел расслышать, как одна из караульных что-то говорит ему вслед, прежде чем створки люка захлопнулись, отрезая все звуки с той стороны.
Индикатор с другой стороны люка зажёгся рубиновым.
Карьюлаани тяжело вздохнул. Здесь его никто бы не услышал.
Он пошёл вперед по пустынному коридору, засунув руки в карманы, провожаемый камерами наблюдения. Вокруг него раздавался негромкий гул работающих систем жизнеобеспечения станции, ясно слышный в тишине. Когда-то, незадолго после прибытия сюда, Карьюлаани недоумевал, зачем на наблюдательной станции тюремный блок - ведь за дисциплиной тут принципиально никто не следил.
Теперь он уже не удивлялся.
Он прошёл мимо пустующей душевой, мельком глянув на потёки на стенах и полу. Душевая работала; в ней просто не было нужды. Тёмные прямоугольники пустых камер глядели на него из-за стеклянных перегородок. Его шаги гулко отдавались в пустоте коридора.
Карьюлаани свернул за угол ещё раз; камера в углу коридора проводила его, встретившись взглядами с другой камерой — над люком в конце коридора. Карьюлаани остановился возле него.
Некоторые вещи просто нужно было сделать. Какими неприятными они не были.
Он протянул руку к пробнику. Люк распахнулся, и Карьюлаани, переборов накатившее на него отвращение, шагнул внутрь. Его встретило негромкое жужжание медицинского жизнеобеспечения, перемешивавшееся с дробной капелью влаги на металлическом полу.
Люк закрылся за ним.
Фонделина Крочесни была распята на противоположной стене. Гвозди, вбитые в её запястья и ступни, держали её, не давая упасть; вокруг них чернела старая засохшая кровь. Кровавые потёки сбегали вдоль стены вниз, к окружавшей её металлической решётке в полу. Её голова безвольно свешивалась на плечо; грязные, спутавшиеся рыжие волосы падали книзу, закрывая её лицо.
Она была измождена. Кости проступали наружу, натягивая сухую, шелушащуюся кожу. Трубки внутривенного питания входили в её тело; система жизнеобеспечения отмеряла питательный раствор по капле, не давая ей окончательно умереть. С каждым днём это было всё труднее.
Карьюлаани подошёл ближе. Он сглотнул, разглядывая обтянутые кожей бедренные кости, тонкие иссушенные руки, почерневшие и скрюченные пальцы на руках, лишённые ногтей. На её груди темнели кровавые пятна.
Он остановился.
Она была почти мертва. Система жизнеобеспечения регулировала её дыхание, практически невозможное в таком положении, и обеспечивала минимально необходимые функции организма; но без этого Крочесни не прожила бы дольше нескольких минут. Масштабная полиорганная недостаточность и крайнее истощение убили бы её.
Человеческий организм весьма хрупок. Карьюлаани, выпускник Академии МГБ, знал об этом не понаслышке. Смерть от распятия обычно наступала в течение нескольких суток — от удушья, болевого шока, патологий внутренних органов и остановки сердца.
Крочесни провела в таком виде две недели.
Он с трудом сглотнул, глядя на распятую женщину снизу вверх. Грудь с выступавшими рёбрами едва двигалась в такт жужжанию системы жизнеобеспечения. Он мог разглядеть трубки, уходившие в её тело, и белый ошейник ограничителя, опоясывавший сухую, с выступающими позвонками, шею.
Некоторые вещи просто нужно было сделать. Какими неприятными они не были.
Карьюлаани отвернулся. Стремянка стояла в углу камеры, прислонённая к стене. Он сходил за ней и вернулся обратно, держа сложенную стремянку в руках. Всего три ступеньки. Этого хватало.
Он поставил стремянку перед распятой, содрогаясь от отвращения. Он ненавидел эту часть своей работы изо всех сил; но сегодня была его очередь.
Он встал на стремянку. Металлические ступеньки звякнули под его каблуками. Ему в нос ударил отвратительный запах давно немытого тела, плохо заживших ран и подступающей смерти. Карьюлаани сцепил зубы и заставил себя посмотреть вниз. Бёдра распятой были широко раздвинуты — исключительно из соображений удобного доступа.
Крочесни вдруг застонала. Это был едва слышный скрипящий звук, в котором с трудом можно было расслышать что-то человеческое. Она слабо двинула головой, пытаясь посмотреть на него, и Карьюлаани смог разглядеть её лицо, острое и осунувшееся.
Из-под полуприкрытых век на него смотрели опустевшие лиловые глаза. Когда-то они были лиловыми, покраснев от лопнувших сосудов и крайнего изнеможения. Уголки глаз слезились; вязкие слёзы стекали вниз по грязным щекам, но взгляд был лишен каких-либо эмоций, кроме пустоты.
Его рука потянулась в карман за одноразовыми перчатками, и он стал натягивать их, не сводя глаз с лица Крочесни. Даже раньше, когда она была более живой, он не мог понять, что не-вавилоняне находят друг в друге. Тогда Крочесни была миловидной — в этом не было сомнения; но она была недочеловеком, и в её лице не было даже малой толики утончённой красоты
Даже Вяартие дала бы ей тысячу очков вперед. А Вяартие была весьма красивой, если бы не её отвратительный (по мнению Карьюлаани) характер…
Но
Его губы брезгливо дёрнулись. Некоторые вещи просто нужно было сделать. Карьюлаани было отвратительно даже прикасаться к ней, но по крайней мере, в перчатках ему не придётся мыть руки.