Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 9)

– Изумительно, Виктория, изумительно.

Зато по дороге домой никто не отвешивал ей комплименты. Никто не произнес ни слова… и это было самое мучительное. Мама, похоже, онемела от страха, а бабушка хранила ледяное молчание. Только когда они доехали, она произнесла:

– Кто тебя этому подучил, Виктория?

– Чему подучил? – с искренней озадаченностью спросила Джейн.

– Попрошу не повторять моих вопросов, Виктория. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Ты про декламацию? Никто. Мисс Сэмпл попросила меня прочитать стихотворение, а выбрала я его сама, потому что оно мне нравится, – сказала Джейн. Можно даже сказать, огрызнулась. Потому что она обиделась… рассердилась… а еще успех немного вскружил ей голову. – Я думала, тебе понравится. Но тебе никогда не нравится то, что я делаю.

– Не надо, пожалуйста, этого дешевого актерства, – поморщилась бабушка. – А в будущем, если уж тебе взбредет в голову что-то декламировать… – (с таким же выражением она могла произнести: «Если тебе взбредет в голову заболеть оспой»), – пожалуйста, выбирай стихи на нормальном английском языке. Мне не по душе патуа[3].

Джейн понятия не имела, что такое патуа, но в общих чертах догадалась, что опять все испортила.

– Мамочка, а почему бабушка так сердится? – спросила Джейн жалобно, когда мама пришла поцеловать ее на ночь – свежая, стройная, благоуханная, в платье из розового крепа с кружевными крылышками на плечах. Ее голубые глаза слегка увлажнились.

– Один человек, которого она не любила, когда-то очень хорошо читал стихи первопоселенцев. Не переживай, сердечко мое. Ты отлично выступила. Мне очень понравилось.

Мама наклонилась и заключила лицо Джейн в ладони. Она так нежно всегда это делала, так что Джейн, вопреки всему, в ворота сна вошла очень счастливой. Да и много ли нужно ребенку для счастья?

9

Письмо стало громом среди ясного неба. Пришло оно в начале апреля, серым утром… да и апрель выдался такой противный, угрюмый, неприятный… по характеру скорее март, чем апрель. День был субботний, никакой тебе Святой Агаты, и, когда Джейн проснулась в своей бескрайней кровати из черного орехового дерева, она тут же стала гадать, чем этот день заполнить, потому что мама собиралась играть в бридж, а Джоди простудилась.

Джейн немного полежала, глядя в окно, но видела там одно лишь скучное серое небо и верхушки старых деревьев, тузившие друг друга на ветру. Она знала, что во дворе под окном, в северной части, все еще не растаял грязный серый сугроб. По мнению Джейн, грязный снег был самой противной вещью на свете. Она ненавидела неопрятный конец зимы. А еще она ненавидела свою спальню, где вынуждена была ночевать одна. Ей бы очень хотелось спать в одной комнате с мамой. Так здорово было бы вести с ней разговоры, которые больше никто не услышит, – вечером, когда ляжешь, или рано утром. И, проснувшись среди ночи, слышать мамино тихое дыхание, прижиматься к ней слегка, совсем осторожно, чтобы не разбудить.

Но бабушка не разрешала им спать в одной комнате.

– Спать вдвоем в одной постели нездорово, – объявила ей бабушка своим ледяным неулыбчивом голосом. – В доме такого размера уж как-нибудь найдется каждому отдельная комната. И очень многие были бы благодарны за такую роскошь.

Джейн подумала: была бы ее комната поменьше, так и нравилась бы ей гораздо сильнее. А в этой она будто терялась. А еще ничто в этой комнате не имело к ней никакого отношения. Вещи выглядели враждебно, настороженно, злокозненно. При этом Джейн всегда казалось, что если бы ей позволили что-то для этой комнаты сделать… подмести, вытереть пыль, украсить цветами… она бы сумела ее полюбить, даже такую огромную. Огромным тут было все: шкаф из черного ореха, похожий на тюрьму, комод, ореховая кровать, зеркало на массивной каминной полке из черного мрамора. Маленькой была только колыбелька, неизменно стоявшая в алькове у камина, в которой когда-то качали бабушку. Бабушка в младенчестве! Этого Джейн себе представить не могла.

Джейн выбралась из постели, оделась под пристальными взглядами нескольких почтенных стариков и старух, развешанных по стенам. Внизу по газону прыгали снегири. Снегири Джейн всегда веселили, такие румяные, ловкие, самодовольные, – они ходили по участку дома номер 60 так, будто это обычная общественная площадка. И плевать им было на всех бабушек!

Джейн проскользнула по коридору в мамину комнату в дальнем конце. Вообще-то, ей это не разрешалось. В доме существовало правило: маму утром не беспокоить. Но та вчера в кои-то веки никуда не выезжала, и Джейн знала, что она уже проснулась. Оказалось, мама не только проснулась – Мэри успела принести ей завтрак на подносе. Джейн с удовольствием носила бы маме завтрак сама, но ей не разрешалось.

Мама обычно сидела в постели в изящнейшем утреннем капоте из крепдешина цвета чайной розы, обшитом тончайшим бежевым кружевом. Щеки у нее были цвета капота, глаза свежие, влажные. Джейн с гордостью отмечала про себя, что мама утром при пробуждении выглядела так же изумительно, как и вечером перед отходом ко сну.

Вместо каши маме приносили охлажденные шарики дыни в апельсиновом соке, и она делилась ими с Джейн. Предлагала и половинку своего тоста, но Джейн знала, что потом ей нужно будет есть собственный завтрак, и поэтому отказывалась. Они замечательно проводили время – смеялись и болтали о всяких милых пустяках, совсем тихо, чтобы их не услышали (об этом они вслух не говорили, но обе все понимали).

«Вот бы так каждое утро», – думала Джейн. Но маме этого не говорила. Она уже выучила, что стоит ей что-то такое сказать – и мамины глаза потемнеют от боли, а она ни за что не желала причинять маме боль. Она навеки запомнила ту ночь, когда увидела мамины слезы.

В тот день Джейн проснулась, потому что у нее болел зуб, и прокралась к маме спросить, нет ли у той капель от зубной боли. Дверь открыла совсем тихо и услышала, как мама плачет – ужасно, приглушенно. Тут в коридоре показалась бабушка со свечой.

– Виктория, ты что тут делаешь?

– У меня зуб болит, – ответила Джейн.

– Идем со мной, я тебе дам капель, – холодно произнесла бабушка.

Джейн пошла… но зубы ее больше не беспокоили. Почему мама плакала? Не может же быть, чтобы она была несчастна… ее очаровательная улыбчивая мама. На следующее утро за завтраком мама выглядела так, будто в жизни не пролила ни слезинки. Джейн потом долго гадала, не приснилось ли ей все это.

Джейн добавила маме в ванну соли с ароматом лимонной вербены, вынула для нее из ящика пару новых чулок, тонких, как паутинка в росе. Ей нравилось что-то делать для мамы, а дел таких было совсем мало.

Завтракали они вдвоем с бабушкой, тетя Гертруда поела раньше. Сидеть за столом наедине с человеком, который тебе не нравится, – не самое приятное дело. А тут еще Мэри забыла посолить овсянку.

– У тебя шнурок развязался, Виктория.

То были единственные слова, которые бабушка произнесла за столом. В доме было темно. День выдался пасмурный, лишь время от времени разъяснивалось, а потом делалось пасмурнее прежнего. Почту принесли в десять. Джейн она не интересовала. Ей никто никогда не писал. Иногда она думала: было бы, наверное, приятно и интересно получить от кого-то письмо. Мама получала письма десятками – приглашения и рекламные проспекты. В то утро Джейн унесла письма в библиотеку, где сидели бабушка, тетя Гертруда и мама. Джейн заметила среди писем одно, адресованное маме, надписанное черным угловатым почерком, которого она раньше точно не видела. Джейн не знала, что это письмо изменит всю ее жизнь.

Бабушка взяла у нее корреспонденцию и по обыкновению начала просматривать.

– Ты закрыла дверь в вестибюль, Виктория?

– Да.

– Да, и…

– Да, бабушка.

– Вчера ты ее оставила открытой. Робин, письмо от миссис Кирби… скорее всего, про благотворительную ярмарку. Помни, я не желаю, чтобы ты в этом участвовала. Мне не нравится Сара Кирби. Гертруда, это тебе от кузины Мэри из Виннипега. Про серебряный сервиз, который, по ее словам, ей завещала моя мать; напиши, что я считаю дело решенным. Робин, это…

Бабушка резко умолкла. Она взяла в руки письмо с черными буквами и смотрела на него так, будто это змея. А потом подняла глаза на дочь.

– Это от… него, – сообщила она.

Мама выронила письмо миссис Кирби и так побледнела, что Джейн невольно бросилась к ней, но путь ей преградила бабушкина рука.

– Хочешь, чтобы я тебе его прочитала, Робин?

Мама жалобно вздрогнула и ответила:

– Нет… нет… я сама…

Бабушка с оскорбленным видом вручила ей письмо, мама вскрыла его дрожащими руками. Вроде бы побледнеть сильнее прежнего она уже не могла, однако побледнела, пока читала.

– Ну? – осведомилась бабушка.

– Тут сказано, – пролепетала мама, – что я должна прислать ему на лето Джейн-Викторию… что он имеет право с ней видеться…

– Кто имеет? – выкрикнула Джейн.

– Не перебивай, Виктория, – остановила бабушка. – Робин, покажи мне письмо.

Они сидели и ждали, пока бабушка дочитает. Тетя Гертруда таращилась перед собой немигающими холодными серыми глазами на длинном бледном лице. Мама уронила голову на колени. С тех пор как Джейн принесла письма, прошло всего три минуты, но за это время мир перевернулся с ног на голову. Джейн показалось, что между ней и всем человечеством пролегла пропасть. Она без всяких слов поняла, от кого это письмо.