Люси Мод Монтгомери – Энн с острова Принца Эдуарда (страница 2)

– Что случилось, Дэви, где Марилла и Дора? – спросила Энн, заключив его в объятия.

– Марилла укладывает Дору, – рыдал Дэви, – а я плачу, потому что Дора свалилась в погреб головой вниз и весь нос исцарапала, и…

– О, не плачь, дорогой. Я понимаю, как ты расстроен, но слезами горю не поможешь. До завтра у нее все заживет.

– Я плачу по другой причине. Не потому, что Дора свалилась в погреб, – оборвал нравоучение захлебывающийся от рыданий мальчик. – А потому, что я не видел, как это произошло. Вечно все интересное проходит стороной!

– О, Дэви! – Энн с трудом подавила нечестивое желание рассмеяться. – Что интересного в том, что бедняжка упала с лестницы и расшиблась?

– Не очень-то она и расшиблась, – возразил с вызовом Дэви. – Если б она и правда убилась насмерть, я бы горевал. Но нас, Китов, не так просто укокошить. В этом мы похожи на Блюитов. В прошлую среду Херб Блюит свалился с сеновала и, прокатившись по собранной репе, оказался прямиком в стойле, чуть ли не под копытами злобного дикого жеребца. Однако он уцелел, отделавшись тремя сломанными ребрами. Миссис Линд говорит, что некоторых людей и топором не убьешь. А что, миссис Линд завтра к нам переезжает?

– Да, Дэви, и, надеюсь, ты всегда будешь с ней вежлив и обходителен.

– Да, не беспокойся… Она что, будет меня укладывать спать?

– Возможно, а что?

– А то, что при ней я не смогу молиться, как делал при тебе.

– Это почему же?

– Не думаю, что хорошо говорить с Богом при посторонних. Дора может поступать, как хочет, а я не стану. Подожду, когда миссис Линд уйдет, а потом прочитаю молитвы. Так можно, Энн?

– Можно, если не забудешь этого сделать, Дэви.

– Вот те крест, не забуду. Ведь читать молитвы забавно. Но при других это совсем не то, что при тебе. Не уезжала бы ты, Энн. Не пойму, чего ты так рвешься уехать и бросить нас.

– Рвусь – не то слово, Дэви, просто я понимаю, что это необходимо.

– Но если не так сильно хочешь, то и ехать не надо. Ты ведь взрослая, Энн. Когда я вырасту, буду делать только то, что хочется, – ничего через силу.

– Во взрослой жизни, Дэви, тебе часто придется делать не то, чего тебе хочется.

– Вот уж дудки, – решительно заявил Дэви. – Как бы не так! Сейчас мне приходится делать разные неинтересные вещи, иначе вы с Мариллой отправите меня в постель. А когда я вырасту, никто не сможет мне указывать, что делать. Вот будет лафа! А знаешь, Энн, мать Милти Булдера говорит, что ты едешь в университет, чтоб подцепить себе жениха. Это правда? Я хочу знать.

На секунду Энн чуть не задохнулась от возмущения, но тут же рассмеялась. Не следует обращать внимания на слова грубой и пошлой миссис Булдер.

– Вовсе нет, Дэви. Я еду учиться, чтобы взрослеть и узнавать много нового о разных вещах.

– О каких?

– «О башмаках и сургуче, капусте, королях»[8], – процитировала Энн.

– А вот если б ты захотела подцепить жениха, с чего бы начала? Я хочу знать, – настаивал Дэви. Было видно, что этот вопрос его заинтересовал.

– Лучше спроси об этом миссис Булдер, – сказала Энн, не подумав. – Она наверняка больше меня знает, как это делается.

– Обязательно спрошу, как только ее увижу, – серьезно сказал Дэви.

– Дэви! Даже не вздумай! – Энн осознала свою ошибку.

– Но ты сама мне велела, – с разочарованием произнес Дэви.

– Тебе пора в постель, – вышла из затруднительного положения Энн.

Уложив Дэви, она пошла к Острову Виктории и там сидела в одиночестве, окутанная сумеречным лунным светом. У ее ног смеялась вода и сливались в дуэте ветер и ручей. Энн всегда любила это место. Сколько фантазий родилось у нее здесь у чистой, сверкающей воды! Ее и сейчас не оставляли мысли о влюбленных юношах, соседках с ехидными насмешками и прочих девичьих проблемах. В своем воображении она рассекала легендарные моря, когда-то омывавшие берега затерянной Атлантиды и таинственного Элизиума[9], следуя путеводной звезде, ведущей ее в Страну Мечтаний. Эти грезы были богаче реальности: ведь все зримое когда-нибудь исчезает, а фантазии живут вечно.

Глава 2. Осенние гирлянды

Последние недели пролетели быстро, заполненные незримыми и бесконечными «делами напоследок», как говорила Энн. Нужно было со всеми попрощаться, и эти визиты были либо приятные, либо не очень – в зависимости от того, симпатизировали люди устремлениям Энн или считали, что она заважничала и надо «поставить ее на место».

В честь Энн и Гилберта «Общество улучшателей» устроило прощальный вечер в доме Джози Пай, выбрав это место отчасти из-за того, что дом большой и удобный, а отчасти из-за того, что сестры Пай отказались бы от участия в проводах, если б предложение собраться у них в доме не было принято. Вечер удался. Вопреки обыкновению сестры Пай были очень милы и любезны и не сделали ничего такого, что бросило бы тень на мероприятие. Джози была настроена очень дружелюбно – настолько, что снисходительно похвалила Энн:

– Тебе идет новое платье, Энн. Выглядишь в нем почти хорошенькой.

– Как это мило с твоей стороны, – отозвалась Энн с лукавым блеском в глазах.

Ее чувство юмора набирало силу, и слова, которые в четырнадцать лет ее бы ранили, теперь могли только позабавить. Джози подозревала, что в глазах Энн таится усмешка, но никак на это не отреагировала и только шепнула Герти, спускаясь вниз: «Теперь Энн, став студенткой университета, станет еще больше воображать – вот увидишь!»

Собралась вся «старая банда», атмосфера была веселая и задорная, полная юношеской беспечности. Присутствовали все: розовощекая, с очаровательными ямочками Диана Барри, за которой тенью следовал верный Фред; аккуратная и разумная Джейн Эндрюс; Руби Джиллис – неотразимая в шелковой блузке кремового цвета и с красным цветком герани в золотистых волосах; Гилберт Блайт и Чарли Слоун – оба старались держаться поближе к быстрой и неуловимой Энн; Кэрри Слоун, бледная и печальная: говорили, что ее отец запретил Оливеру Кимбаллу даже приближаться к их дому; Муди Сперджен Макферсон, чье круглое лицо и торчащие уши были такими же круглыми и торчащими, как всегда; и Билли Эндрюс, просидевший весь вечер в углу, хихикая всякий раз, когда к нему обращались; он тоже с довольной усмешкой на широком, веснушчатом лице не спускал глаз с Энн Ширли.

Энн было заранее известно о вечере, но она понятия не имела, что им с Гилбертом, как основателям «Общества», торжественно преподнесут «адрес» и памятные подарки. Ей – томик пьес Шекспира, а Гилберту – авторучку. Энн была так удивлена и растрогана добрыми словами в «адресе», который пафосно зачитал в пасторской манере Муди Сперджен, что в ее больших, серых глазах заблестели слезы. Она всецело отдавалась делам «Общества», и на душе у нее стало тепло от того, что друзья это поняли и высоко оценили. Все казались ей удивительно милыми, дружелюбными и искренними, даже у сестер Пай оказались свои достоинства. В эту минуту Энн была готова обнять весь мир.

А вот завершение вечера было несколько испорчено. Когда они ужинали на залитой лунным светом веранде, Гилберта охватило сентиментальное настроение, и он совершил ошибку, сказав Энн несколько нежных слов. Желая его наказать, Энн стала кокетничать с Чарли Слоуном и разрешила тому проводить ее домой. Однако выяснилось, что неоправданная жестокость больше ранит того, кто ее причиняет. Гилберт с беспечным видом, как ей показалось, пошел провожать Руби Джиллис, и они, смеясь и болтая, неспешно удалялись в прохладной тишине. Похоже, эта парочка неплохо ладила, в то время как Энн изнывала от скуки, слушая непрерывный монолог Чарли Слоуна, который за весь вечер не сказал ничего стоящего. Энн время от времени рассеянно вставляла «да» или «нет», а сама вспоминала, как обворожительно выглядела сегодня Руби, и невольно отмечала, насколько заметнее при лунном свете лупоглазость Чарли. Она пришла к выводу, что мир не такое уж прекрасное место, как ей казалось в начале вечера.

«Все дело в том, что я просто устала», – с облегчением сказала себе Энн, оказавшись наконец одна в комнате. «Конечно, дело именно в этом», – повторяла она. Но на следующий вечер, увидев из окна Гилберта, вышедшего из Зачарованного Леса и твердой, бодрой походкой пересекавшего ручей по старому бревенчатому мостику, она испытала невероятный прилив радости, хлынувшей из какого-то тайного источника. Значит, Гилберт не собирается провести последний вечер накануне отъезда с Руби Джиллис.

– У тебя усталый вид, Энн, – сказал Гилберт.

– Да, я чувствую себя уставшей, – призналась Энн. – И не только… я почти в бешенстве. Устала я от того, что весь день собирала чемодан и много шила. А в бешенстве из-за того, что ко мне приходили поочередно шесть женщин пожелать счастливого пути, и каждая умудрилась сказать что-нибудь такое, от чего жизнь начинала терять краски и все вокруг становилось серым и мрачным, как ноябрьское утро.

– Вот старые перечницы, – участливо отозвался Гилберт.

– Вовсе нет, – сказала серьезно Энн. – В этом все и дело. Будь они вредные, я бы их в расчет не брала. Но они как раз милые, добрые, по-матерински заботливые, любят меня, и я их люблю. Поэтому их слова и намеки много для меня значат. Эти женщины дали мне понять, что ехать в Редмонд и добиваться степени бакалавра гуманитарных наук – чистое безумие, и теперь я в раздумье: а вдруг они правы? Миссис Слоун со вздохом выразила сомнение, выдержу ли я академическую нагрузку, и я вдруг представила, как к концу третьего курса становлюсь безнадежной жертвой нервного истощения. По мнению миссис Эбен Райт, четыре года учебы в университете слишком дорогое удовольствие, и я поняла, насколько безответственно тратить деньги – свои и Мариллы – на мою прихоть. Миссис Белл выразила надежду, что университетские нравы не испортят меня, как бывает с некоторыми, и меня пронзил страх, что к выпуску я превращусь в невозможное существо, которое задирает нос и смотрит сверху вниз на всех и все в Эйвонли. А миссис Илайша Райт предположила, что девушки в Редмонде, особенно те из них, что живут в Кингспорте, «ужасно выпендриваются и разодеты в пух и прах». Буду ли я чувствовать себя с ними на равной ноге? И я увидела перед собой затюканную, плохо одетую, деревенскую девушку, шаркающую по аудиториям Редмонда в ботинках с красно-коричневыми носами.