Люси Колман – Лето в Провансе (страница 42)

Мы ждем, когда пройдет март, ждем, что апрель принесет улучшение погоды. Через неделю к нам присоединится очередной новый сотрудник – Йенн Биссон, персональный фитнес-тренер, и я планирую ходить на его занятия. Возможно, это рассеет зимнюю тоску, которая подзадержалась в этом году.

В эти дни нам приходится поторапливаться: гости хорошо откликаются на предложение новых услуг. Тренажерный зал превращается с десяти до одиннадцати утра в зону медитации. Я продолжаю помогать Пирсу, служу для него глазами и ушами.

Теперь я уже могу сидеть рядом с кем-то и показывать правильные позы. Некоторым бывает нелегко принять удобное положение, тогда мне приходится класть один на другой несколько матрасов. Если у кого-то из гостей проблемы с коленями, не позволяющие сидеть на полу, я приношу подходящее кресло.

В коттедже на первом этаже осталось два тихих помещения, хотя и там мне не хватает покоя: мимо постоянно снуют люди. Поэтому, когда мне нужно побыть одной, я забираюсь на чердак в шато. Комнаты там обеспечивают больше приватности, чем нынешние помещения для персонала в строениях вокруг двора. Там и стены тоньше, и комнаты меньше. Я тоскую по былому соседству с Нико… Но каждый вечер мы встречаемся в мастерской, и эти вечера я не могу не ценить.

Есть что-то особенное в переходном периоде, когда зима не торопится уходить, а весна не спешит ее сменять. Мне хочется на воздух, но в этом году слишком много дождей, заставляющих оставаться в помещении. Дома я, конечно, страдала бы от холода, и мы коротали бы вечера в гостиной перед газовым камином.

Сегодня мы узнали, что наши картины благополучно доехали до галереи в Севилье и будут выставлены там уже на следующей неделе. Казалось бы, я должна ликовать, но я почему-то в унынии. Возможно, дело в состоянии здоровья: вот уже пару недель у меня саднит горло и болит голова, вирус вцепился в меня и не собирается отпускать.

Простившись с последней группой гостей, я вяло вхожу, вернее, вползаю в выходные. Нико перемещается вокруг меня на цыпочках, озабоченный моим невеселым состоянием. Он думает, что я скучаю по дому, но дело не только в этом. Мое состояние стало меня тревожить, вчера я даже не утерпела и пожаловалась Пирсу.

– Мы коротко обсудили гибель вашей сестры, не хочу сейчас в это вдаваться, Ферн, но считаю, что ваша тревога отчасти коренится там. Ваша тревога за любимых людей порой слегка избыточна. Вам кажется, что вы теряете контроль? – спросил он, и я пожала плечами, не зная, что ответить. Не хватало мне нового груза тревог!

– Если это продолжится, то мы сядем и как следует все обсудим. Не верю, что вы не обращались тогда за психологической помощью. Подозреваю, что существует связь между чувством утраты, от которого вы так и не оправились, и вашей реакцией на разлуку с семьей. Бессонница – это красный флажок, одна она может вызывать депрессию, усталость, угрюмость. Я рядом, Ферн, это моя специальность. Но вы должны быть готовы раскрыться и принять мысль, что причины могут быть глубже.

Его внимание было непритворным, и, возможно, он не ошибался. Потеряв Рейчел вот так, внезапно, даже не простившись, я ощутила пустоту и бессилие. Я гневалась из-за того, что глупая случайность отняла у нас такого бесценного, такого живого человека. Она отправилась отдыхать с двумя лучшими друзьями. Почему судьба бывает так жестока?

Неудивительно, что теперь я цепляюсь за любимых людей: не хватало потерять и их! Возможно, я перегибаю палку, но это так понятно… Этот ящик я еще не готова отпереть, хотя, возможно, обманываю себя, что справлюсь сама, без чужой помощи.

При этом я чувствую вину за то, что причиняю мучения Нико своими приступами уныния по вечерам, когда берет свое усталость, когда я становлюсь вялой и раздражительной, а тут еще скачущая температура… Он очень старается меня отвлечь и развлечь.

Стоя за своими мольбертами, мы порой беседуем: он делится историями из своей жизни, в основном счастливыми моментами раннего детства в испанской деревне. В остальное время мы работаем молча. Так происходит и сегодня.

Яростные алые мазки на моем холсте выдают мой гнев, взявшийся, кажется, из ниоткуда. Внезапно у меня за плечом вырастает Нико.

– В чем дело, Ферн? Что вас гложет?

Он обнимает меня за плечи, забирает у меня кисть, прижимает меня к себе. Мы стоим так до тех пор, пока моя ярость не стихает, пролившись слезами.

– У меня чувство, что ничего уже не будет по-прежнему, и я не знаю, смогу ли вынести эту мысль. Летят недели, ко времени отъезда я стану другой. Последние восемь месяцев во мне было столько жизни, сколько не бывало никогда прежде, но при этом я чувствую, что чего-то мне недостает. Недостает моей семьи. Здесь легко жить просто день за днем. Люди приезжают в «Пристанище» расслабляться, весело приобретать новые навыки, они счастливы, они исцеляются. Но для меня это ненастоящая жизнь, Нико.

Правда в том, что сегодня я совершенно обессилена. Вот уже две недели я сплю не больше двух часов за ночь: это не может не сказываться. Меня слегка лихорадит, мозг неустанно рождает воображаемые тревоги.

– Что творится у вас в голове? До недавних пор вы прекрасно со всем справлялись. Почем вы вдруг запнулись? – Он наклоняется ко мне, мы почти соприкасаемся лбами, он заглядывает мне в глаза и в волнении морщит лоб.

– Я понимаю, что у Ханны проблемы в университете, она сникла. Что-то пошло не так, но она не хочет меня волновать, поэтому все реже звонит и пишет. От этого только хуже, я не перестаю гадать, что стряслось. Вдруг она бросила учебу? – Я всхлипываю и достаю из кармана платок. – Оуэн летит в Норвегию на учения НАТО: я боюсь за него. Он будет писать гораздо реже; его реальный мир наполняет меня ужасом. Эйдену в четверг исполнилось тридцать лет. Я не смогла ему дозвониться, пришлось ограничиться эсэмэской и письмом. Знаю, это глупо, мы договорились отметить его день рождения потом, но это не отменяет моего отсутствия в такой важный для него день. Надеюсь, он увлеченно исследует Таиланд, но на этом его перемещения не кончатся. В наш последний разговор его планы были туманными, сам он был какой-то не такой. С каждой неделей он становится все отстраненнее. Он уже больше месяца почти постоянно в пути. Перерыв, который должен был вернуть ему силы, наоборот, только их отнимает.

Мама и папа тоже стали реже со мной связываться: понятия не имею, что у них там происходит. У меня ощущение оторванности сразу от всех. Я к такому не привыкла – обычно мы все обсуждаем.

– Вас ни от чего не отрезали. Ферн. Когда вы им понадобитесь или когда у них появятся настоящие новости, они с вами свяжутся. Зачем вы так себя терзаете?

– Потому что мы должны быть вместе как семья, но этого нет. – Я борюсь с собой, чтобы мой голос звучал тверже, чтобы не донимать Нико нытьем.

– Чепуха! – произносит он убедительным тоном. – Это жизнь, нельзя крепко привязать к себе любимых людей, они не настолько хрупки, чтобы бояться самим выходить в мир. Безграничная любовь к кому-то – это прекрасно, но жить вместо кого-то невозможно. Все, что вы можете, – это служить для них палочкой-выручалочкой. Это особенная семейная связь, чувство, что при любом событии есть кто-то, кому не все равно, кто выслушает и при необходимости окажет помощь.

Вижу, он говорит это от всей души.

– У вас ведь этого не было? Во всяком случае, с отцом.

Он мотает головой и осторожно размыкает объятия. Отвернувшись, он продолжает говорить, готовясь к уходу.

– В нашей семье самой сильной была мать, но ее жизнь была несладкой. Это длинный и грустный рассказ.

– Вам больно этим делиться? – мягко спрашиваю я, видя, что он колеблется.

– И да, и нет. Сказать по правде, сам не знаю, никогда не делился…

Наведя за несколько минут порядок, мы молча отправляемся на чердак. Нико поставил там напротив друг друга, на расстоянии всего метра, два старых кресла чтобы мы могли полулежа смотреть в небо. Теперь это наше потайное место.

Мы усаживаемся, и я хмуро смотрю на него, давая время собраться с мыслями и начать рассказ. У него уходит на это несколько минут. Он начинает говорить, глядя вверх, и я тоже откидываюсь в кресле.

– Мой отец происходил из семьи возделывателей олив, но, унаследовав ферму, не захотел продолжить дело – сердце не лежало. Какое-то время он пытался, чтобы не разочаровывать родных, но мало чего добился. Я был мал, помню только нескончаемые родительские ссоры из-за его растущей зависимости от спиртного. Простаивая днями у мольберта, он нырял с высот восторга в глубины уныния. У матери не было выбора: пришлось нанять двоих местных работников, потому что отец потерял интерес к чему-либо вокруг себя. Я старательно его избегал и, возвращаясь из школы, помогал по хозяйству.

В добром расположении духа, когда ему хорошо работалось, он пил, после мазка, который он считал губительным для всего полотна, пил снова. В такие моменты его переполняло разочарование. Бывало, он пьянствовал по нескольку дней кряду – в такие периоды я учился становиться невидимкой. Моей матери и так хватало дел: на ней были все счета, к тому же надо было позаботиться, чтобы отец не спалил дом, не свалился с лестницы и не сломал себе шею.

Глядя в темноту, я воображаю страшные картины. Какое страшное было у него детство! И в каком отчаянии находилась его мать, не видевшая выхода! Все они были пленниками в аду, созданном папашей Нико.