Люси Колман – Лето в Провансе (страница 38)

Все дружно хлопают. Нико поднимает руку и восстанавливает тишину.

– С тех пор как усадьба находится в моем владении, я чувствую, что у этого должна быть цель. Это мой дом, но в последние годы это и наш общий дом. Я не хотел его превращения в пустое и печальное место самозаточения от остального мира. Вы вернули ему жизнь, о большем я и мечтать не мог.

Радостный одобрительный шум. Путь был долгий, я была всего лишь малой частью целого, но от этого моя радость за этих прекрасных людей ничуть не меньше.

Стулья отъезжают, звучит музыка, Нико робко подходит ко мне.

– Как я слышала, меня здесь не держат? – насмешливо спрашиваю я.

– Простите. Я знал, что лично вам все эти перемены ни к чему, но вы член команды, с самого первого вашего дня здесь вы приносите огромную пользу. Это факт. Мы могли бы платить вам как консультанту. Наш бухгалтер обратится к вам и исправит допущенную несправедливость. Вы – неотъемлемая часть коллектива, ваш отъезд станет для нас утратой. Вы незаменимы, Ферн.

Я радостно улыбаюсь:

– Где-то обязательно есть люди, ищущие и еще не нашедшие, они обязательно к вам попадут, нисколько в этом не сомневаюсь. Не надо мне платить, Нико. Этот год оплачен из выигрыша в лотерею.

– Я больше не диктую правила, Ферн, теперь у нас работает профессиональная команда управленцев. С моих плеч свалился огромный груз, я наслаждаюсь свободой. Перемены бывают благотворными: иногда надо просто запастись терпением.

Он знает, что я так не могу. Но сегодня общий праздник. Он берет меня за руку и увлекает в гущу танцующих. Мы празднуем вовсю.

Я обрела второй дом – это невозможно отрицать. Но первыми домом он никогда для меня не станет, и Нико придется с этим смириться.

24. Прошлое всегда будет частью настоящего

Пролетели еще две недели, и в этот вечер, хотя мы оба, Нико и я, пришли в мастерскую с намерением работать, оба были не в настроении. Кое-что мы не в состоянии скрыть.

Смешивая краски, еще можно лукавить с самим собой, но ты знаешь, что первое же прикосновение кисти к холсту покажет отсутствие вдохновения, и ты будешь жалеть о каждом мазке и ненавидеть себя за него. Знаю, Нико наблюдает за мной краем глаза, и для меня это свидетельство того, что ему тоже сейчас не до живописи.

Происходящие здесь перемены – во благо, хотя в некотором отношении они настораживают. Ирония в том, что я приехала сюда, сбежав от перемен в моей собственной жизни, но жизнь тут же напомнила мне, что это – одна из данностей. Ничто никогда не остается неизменным.

– В чем дело? – спрашивает Нико, начиная прибираться. На часах всего лишь начало двенадцатого вечера, совсем еще не время уходить. – Ваше настроение влияет на мое.

– Могу сказать вам то же самое, – парирую я. Не позволю, чтобы он навесил на меня то, в чем наполовину сам виноват. Мы смущаем друг друга своим плохим настроением.

– Ни к чему зря тратить время, Ферн. Давайте признаем, что выдался неудачный вечер.

Я согласно киваю:

– У меня пухнет голова от мыслей.

– Понимаю вас, до Рождества всего два дня. Вы впервые встречаете его вдали от семьи?

Я опускаю кисть в банку с водой, полощу, вынимаю, усердно вытираю тряпкой. Этим вечером нам полагается испытывать удовлетворение: вчера уехала вторая группа гостей, завершилась новая неделя, прожитая по новым правилам. Теперь мы закрываемся до 7 января, хотя некоторые занятия для своих продолжатся. Даже Сеана решила не уезжать на праздники в Шотландию.

Снег не помог, хотя здесь все равно неплохо: лесистое плато слегка припорошило. Некоторые не возражали бы отправиться по домам, но все-таки остались и не горюют. Всем нам здесь спокойно и уютно.

– Да. Ханна в Австрии, Оуэн вернулся с заморских маневров и проводит каникулы в Норвегии с армейскими друзьями. Эйден считает дни перед отъездом в Таиланд. Мать с отцом проводят праздники с родственниками в Уэльсе, хотя сначала у них был другой план. Даже если бы я была дома, то сидела бы одна. Сейчас мне трудно это представить…

Нико встает с табурета и жестом манит меня к себе.

– Для прирожденного воина это непростой урок: ваши любимые обходятся без вашей суеты – возможно, не без труда, но они справятся. Сейчас я вам кое-что покажу.

Я стаскиваю через голову безразмерную майку, стараясь не испачкать свой девственно-чистый джемпер. Пригладив волосы, я выхожу за Нико из мастерской в коридор. Здесь тихо и темно, он светит перед собой фонариком телефона. Это неудобно: ему приходится зайти в кухню и, повозившись там, отыскать свечу и спички.

– Свеча? Вы забыли, что сейчас нет гостей?

– Надо, чтобы зрение привыкло к темноте. Скоро вы увидите, зачем это нужно. Берите свечу!

Он ставит тонкую восковую свечу в подсвечник в форме чашки с ручкой. Я жду, пока он зажжет вторую свечу и отдаст ее мне. Подсвечник старинный и очень тяжелый.

– Сюда! – зовет он, не оглядываясь, и выходит из двери.

Трудно сказать, что он чувствует сейчас, когда гости разъехались, а сотрудники живут не там, где жили раньше. Это странная ситуация. Шато велик, полы скрипят, трубы гудят по ночам – иного от такого старинного сооружения не стоит и ждать.

Даже при свечах тени не колеблются и тянутся высоко вверх. Здесь жива сама история, порой мне тяжело ее влачить, я почти чувствую ее неуловимое присутствие. Чувствует ли его Нико?

Мы минуем комнату, где раньше жила я, достигаем конца коридора и поднимаемся по лестнице на второй этаж. Передо мной узкая дверь, которую я раньше, кажется, не замечала, хотя не забредала в этот угол. Нико распахивает ее. Перед нами крутая лестница наверх, на чердак.

Я не тороплюсь на нее ступать.

– Не бойтесь. Ступеньки узковаты, крепко держитесь за поручень. Обещаю, вы не пожалеете.

Темно было и внизу, но здесь, в темноте, совсем мрак. Огоньки наших свечей отчаянно трепещут. Наверху нас ждет простор, галерея почти пустых комнат. В углу первой сложены коробки, у стены стоит кое-какая мебель. Сама комната смахивает на пещеру, шагая, мы поднимаем пыль, я боюсь расчихаться.

Войдя в следующую комнату, Нико вдруг замирает, глядя вверх. Я присоединяюсь к нему, нам в лица светят две наши свечи.

Поставив на пол свой подсвечник, он что-то ищет в темноте и приносит два толстых одеяла. На чердаке холодно, сюда почти не доходит тепло старой отопительной системы в главной части здания, а то, что доходит, быстро улетучивается в нежилой пустоте.

Он расстилает одеяла на полу, подносит свечу к лицу и задувает. Я следую его примеру.

– Утепляйтесь, – командует он мне, садится на одеяло и кутается в него.

Мы лежим и смотрим на синее-пресинее небо в широком окне в крыше. В сумраке оно похоже на картину. Мои глаза постепенно привыкают к темноте и уже видят россыпи несчетных звезд.

– Какая красота, Нико! Живое полотно!

Он поворачивает голову, но я не вижу выражения его лица, только отражение лунного света в его глазах, позволяющее угадать улыбку.

– Я прихожу сюда, когда мне бывает неспокойно. Здесь я вспоминаю, что жизнь обширнее того, что мы о ней знаем. Вселенная слишком необъятна, чтобы воображать, будто она ограничивается нашей маленькой планетой и будто жизни нет больше нигде. Какое нелепое допущение!

Я не могу оторвать взгляд от небес. Чем дольше это длится, тем больше в них оказывается слоев, тем больше я вижу. Плоскость начинает раскрываться, появляются глубина и перспектива, о которых я раньше даже не догадывалась. Это как свет в конце длинного тоннеля, когда взгляд привыкает и различает все больше там, вдали.

– Страшноватая мысль… – Я стараюсь от нее отмахнуться. – Сколько вы видели падающих звезд?

– Всего две за долгие годы, – сознается Нико с удрученной улыбкой. – Я подолгу вглядываюсь в небеса и знаю, что падающая звезда – большая редкость. Вы первый человек, которого я сюда привел. Это было тайное место моей матери, мы залезали сюда поздним вечером, лежали, болтали и дивились изобретательности Всевышнего.

Он глубоко дышит, как будто выполняет предписанные Пирсом упражнения по релаксации.

– В чем причина вашего беспокойства в этот раз? – спрашиваю я, догадываясь, что шато – то место, где Нико может быть самим собой. Может быть, его настигли старые воспоминания?

– Пришло новое письмо о последней картине.

Я смотрю на него, надеясь, что весть добрая.

– Обнадеживающее?

– Не сказал бы. Мой агент предпринял меры по возобновлению переговоров. Он получил сведения о смерти владельца картины вскоре после нашего последнего обмена письмами и о нежелании наследников обсуждать продажу картины. Ему ясно дали понять, что все кончено.

Я закрываю глаза, искренне ему сочувствуя.

– Может быть, для них невыносимо расстаться со столь дорогим предметом? Не торопитесь переживать, Нико. Если бы они собирались ее продать, то существование такого ревностного покупателя заставило бы их задрать цену. Не считайте это плохим известием, это просто не тот результат, которого вам хотелось.

Он поворачивается на бок, я тоже, теперь мы смотрим друг на друга. Нас разделяют полметра, и этого достаточно для зрительного контакта, даже в темноте.

– Не всегда все получается по нашему хотению… – бормочет он. – Вы полюбили мужа с первой встречи?

Это странный вопрос, заданный, полагаю, из чистого любопытства.

– Да, всем сердцем. Люди цинично относятся к любви с первого взгляда, принято считать, что безумная любовь в молодости недолговечна. Но это не так, если лелеять ее и не принимать друг друга за само собой разумеющееся.