Люси Колман – Лето в Провансе (страница 34)

– Кажется, да. Я назову эту вещь «Уединение».

Он продолжает изучать холст, так и сяк наклоняя голову, приближая лицо почти вплотную, чтобы рассмотреть мои мазки.

– Удачное решение. Я думал о «Разлуке» или «Одиночестве», – тихо отвечает он. – Вы передали ощущение глубины, изобразив свет, исходящий из середины. Вот это – человек? – Он указывает на угадывающуюся посреди цветного пятна фигуру.

– Да, душа. Слои краски – как вуаль, которую надо убрать, чтобы добраться до своей истинной сути.

– Гм… – Он одобрительно кивает. Меня разбирает смех.

– А с другой стороны, это может быть всего лишь желтым пятном, освещением стены, темой для обсуждения.

Он покашливает:

– Это привлекает внимание. Чем дольше смотришь туда, тем больше видишь. Умно! И непросто при таком ограниченном выборе тонов. Впечатляет!

Мне трудно не гордиться его похвалой. Каждый мазок я делала с огромным удовольствием. Сам цвет поднимал мне настроение, хотя день выдался непростой.

– Знаете, Ферн, видеть вас здесь, наблюдать, как вы поглощены работой, было полезно для меня самого. Давно я не следил за кем-то так долго. Это поучительный опыт, напоминание о моих ранних годах.

Я полощу кисть в банке с чистой водой, вытираю ее тряпкой.

– По-моему, это невесело – наблюдать за кем-то и постоянно бороться с желанием поправлять. Сейчас мне даже не верится, как многому я научилась за последние два месяца.

– Вы хорошая ученица. Вы учитесь наблюдая. Важно, что вы впитываете то, что полезнее всего для вашего собственного стиля. Не бывает двух одинаковых художников, отсюда уникальность каждой картины. Вы уже заканчиваете? – спрашивает он, когда я погружаю в банку еще одну кисть.

– Наверное. Хочу, чтобы высох этот фрагмент, потом добавлю немного белого отлива для иллюзии волны.

Нико приподнимает бровь и отходит на два шага:

– Встаньте здесь. Чем дальше я отхожу, тем лучше открывается перспектива. Эта душа попадает почти внутрь солнца, оно как будто ее поглотило, заключило в капсулу.

Я делаю, как он предлагает, и убеждаюсь, что он прав.

Теперь он поднимает обе брови:

– Какая желтая желтизна! Между прочим, как вы отнесетесь к бокалу вина?

– Я не против.

Нико отлучатся в чулан за вином, а я выключаю почти весь свет и подхожу к стеклянным дверям. Ветер гнет голые ветви, жесткая и густая вечнозеленая растительность гораздо лучше выдерживает его напор.

– Представляю, как холодно на ветру! – говорит Нико, протягивая мне полный бокал.

– Да уж… Порой зима кажется бесконечной.

Он садится на пол, приваливается спиной к стене. Я делаю то же самое и, сидя напротив него, тоже смотрю на сад, на тени, колеблющиеся вместе с кустарником.

– Забавно, что ребенок видит совсем не то, что взрослый: он воображает чудищ, из которых состоит полная опасностей тьма, – говорю я.

– Мне пришла та же мысль. Но мозг чудит, бывает, даже у взрослого. Однажды мы с отцом ходили вместе с местными жителями за трюфелями как раз такой ночью, как сейчас. Там трюфеля называют черными алмазами. Мы забрели в чащу с фонарями.

– Не знала, что трюфели можно собирать зимой.

– С июня по август и с ноября по март, под собачий лай…

Я слегка покачиваю бокалом с темно-красным вином, вдыхаю аромат, отпиваю.

– Ночью, в темноте? Не проще ли при свете дня?

– Проще, но бывают тайные местечки. Грибы прячутся всего в нескольких дюймах под поверхностью, защищаясь от мороза и снега. Ты крадешься по земле, схваченной морозцем…

Впервые он рассказывает о своем совместном занятии с отцом. Наверное, это какое-то выдающееся воспоминание.

– Подмораживало, ветер был такой же колючий, как сегодня. Он был той ночью вполне трезв: не хотел позориться перед людьми. Он тогда еще был в себе – в хорошие дни. Пока мы шли, он почему-то завел речь о прошлом. Когда я был мал, он часто со мной гулял, и теперь мне было странно слышать в его голосе тепло. Я понял, что он тоскует по неслучившемуся, по той жизни, которую мог бы прожить, если бы обуздал своих демонов.

Нико прижимается к стене затылком, одна нога у него вытянута, другая согнута в колене, на котором лежит рука с бокалом. Он погружен в раздумья, и я, не желая его отвлекать, молчу. Отвернувшись, я смотрю в небо.

И вдруг вижу ЭТО.

– Падающая звезда! – кричу я. Он вскакивает, расплескивая на штанину вино, и смеется. – Вы тоже видели? – спрашиваю я, надеясь, что да.

Он широко улыбается:

– Да, успел. Скорее загадывайте желание, только не говорите мне какое.

Я с улыбкой киваю. Желание сформировалось в тот самый момент, когда я увидела яркую звездочку, описывавшую в черном небе безупречную дугу: «Пусть у всех все будет благополучно, и пусть все окажутся там, где им суждено».

– Не скажу, что я в это верю, – оговариваюсь я. – Но мало ли что…

– В то, что сбываются ли наши желания? В детстве и в юности я желал одного: покоя для моей матери. Когда умер отец, я думал, что ей станет легче жить, но она не выдержала одиночества и разочарования, острого чувства своей неудачи. Присмотр за ним превратился в смысл ее жизни, она день за днем выбивалась из сил, стараясь не подкачать. И вдруг – пустота, вакуум, как она назвала это мне. Ничего грустнее этого я никогда не слышал. Как можно тосковать по эгоисту, который всю жизнь над тобой издевался? Который похитил твою жизнь, как бессовестный вор!

Невозможно представить, чтобы родитель ввергал своего ребенка и своего супруга в такой ужас…

– Наверное, вам ее не хватало, когда она вернулась в Испанию, – тихо говорю я, следя за его реакцией. Он морщит лоб, заглядывает в свой бокал.

– Я знал, что ее время истекает, и не понимал, как с этим быть. Я не хотел, чтобы моя мать ушла, но для нее это было единственным выходом. Свое последнее лето она провела в окружении тех, кто знал ее в лучшие времена, – это было благословение, за которое я им бесконечно благодарен.

Я боюсь даже представить, что переживал тогда Нико. Одиночество, горе, страх начинать жизнь заново…

– Зато так родилась база отдыха, – говорю я неожиданно для себя вслух.

Он кивает:

– Страшная вещь – одиночество. Сначала я не думал, что смогу здесь остаться, но Марго уговорила меня начать предлагать желающим ночлег и завтрак. Она взялась за меня, иначе я помер бы с голоду. – Ему стыдно это вспоминать.

– Вы умеете готовить, я сама видела.

Он хрипло смеется:

– Только то, чему меня годами учила Марго. Сначала она была экономкой, кормила гостей завтраками. Одним из первых сюда нанялся Бастьен – это стало началом. Мне был нужен человек для ремонта заборов, а он искал подработку. За год все более-менее наладилось, но мне хвалиться нечем. Это судьба.

Судьба. Меня забросила сюда она же, судьба. Каково мое назначение в жизни Нико? В моем жизненном пути происходящее со мной сейчас выглядит как курьез, странное ответвление от основной дороги. Но затеял все это, сам того не зная, Эйден. Наша жизнь в Британии не имела никакого отношения ни к Провансу, ни к Нико. Я чувствую замешательство, но очень стараюсь скрыть свои чувства, свое сострадание к несчастному художнику, к которому я прониклась бесконечным уважением. Все, что я могу ему предложить, – это робкие слова утешения, хотя ясно, что он испытывает острую боль от глубоких душевных ран.

Будь здесь сейчас мать Нико, она бы гордилась им и его достижениями, ведь судьба ничем вам не поможет, если сами вы бездействуете. Это место много для нее значило, инстинкт подсказывал ей, что Нико должен находиться именно здесь. Она отдалилась от своего сына, чтобы смягчить для него удар от своего ухода, – верный признак материнской любви. Истинная любовь всегда жертвенна, думаю я.

22. Ускорение

Всего за четыре дня до приезда в «Пристанище» первых гостей, в разгар суматохи, возвращаются Сеана и Пирс.

Нико собирает всех на праздничный обед и на нем официально сообщает новое название нашей базы отдыха, раздав всем новые рекламные буклеты.

– Я могу разослать это по клиникам в Ирландии и Британии, Нико, – предлагает Пирс. – Мы с Сеаной раздавали там визитные карточки. Они вызвали большой интерес. Думаю, запросы повалят валом.

Все мы, как мне кажется, слегка ошеломлены напористостью Пирса. Он слишком деловой, его стиль отличается от того, как все здесь было устроено раньше.

– Прекрасно, спасибо, – говорит Нико с широкой улыбкой. – В отсутствие Сеаны организационные вопросы брала на себя Ферн: она весьма в этом преуспела. Почти все готово. Мы еще не распаковали оборудование для процедурных, Пирс. Ферн поможет вам рассортировать коробки. Понадобится дополнительная помощь – обращайтесь.

Все за столом кивают, готовые помочь.

– Отлично. Вы уже определились с максимальным количеством предлагаемых мест? Это срочная задача, потому что ответ важен для всех. В особенности он повлияет на организацию питания. Знаю, в первые две недели наплыв будет еще невелик, но заполнение будет ускоряться. Как только мы поймем, что способны достигнуть поставленных целей, можно будет привлечь дополнительные рабочие руки.

Пирс вернулся всего два часа назад, а уже давит на Нико, но тот не поддается.

– Знаю, у вас, Пирс, и у Сеаны будет большая нагрузка. Мы с Сеаной решим проблемы с размещением и перейдем к логистике.

– У меня есть ряд предложений, Нико, как, уверен, и у вас. Потребуется кое-какая реорганизация, давайте вернемся к этому после ужина, хорошо? – Сеана – наш признанный организатор, но даже ее стиль изменился, стал более деловым. Курсы и общение с Пирсом пошли ей на пользу. Я удивлена, что на нее так повлияло общение с Пирсом. Раньше она была другой; надеюсь, перемена в ней повлияет на дела в положительном ключе.