Люси Фоли – Охотничий дом (страница 35)

– Не стоит, лапуля. Сколько раз кто-то помогал мне вот так – я по гроб жизни обязан.

– Но, Бо, – вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык, – я же не наркоша. Просто перебрала шампанского.

Ой. Я не собиралась этого говорить.

Что-то изменилось в его лице, оно сделалось жестче. Я никогда не видела у Бо иного выражения, кроме беспечной веселости. И всегда считала, что под маской добродушия наверняка скрывается кто-то более сложный, более темный. И, если вспомнить рассказы Ника, способный на отчаянное безрассудство. И вот сейчас на долю секунды маска соскользнула. В голове у меня резко прояснилось.

– Прости, Бо. Я не это имела в виду… не знаю, что на меня нашло. Я слишком напилась. Пожалуйста… – Я протянула ему руку.

– Ничего страшного, – ответил он своим обычным беспечным тоном.

Но протянутую руку не взял.

Я подождала, пока он уйдет, потом выключила свет, ноги у меня подгибались, как у складного стула, и я села прямо на пол. Посижу тут немножко, пока не протрезвею… Что ж со мной такое? Как я могла сказать такое Бо в тот момент, когда он пытался помочь мне?

Помню, Кейти как-то раз назвала меня «бесцеремонной».

– Можешь ляпнуть просто так, не думая, – сказала она. – Но дело в том, что тот, кто тебя не знает, сочтет, что это намеренно.

Вот она меня знает. Только вряд ли понимает, как я потом мучаюсь после этих своих бесцеремонностей. В Оксфорде я после каждой бурной вечеринки лежала утром в постели и мучительно пыталась припомнить, как я себя вела, что говорила и делала.

– В тебя влюбляются все подряд, – сказала однажды Самира. – Просто устоять не могут.

Но я часто задавалась вопросом, действительно ли я им нравлюсь?

Закрою-ка я глаза, только на минуточку…

Меня разбудил голос, низкий, нетерпеливый.

– Миранда?

Мужской голос, почти хриплый шепот человека, который не хочет, чтобы его услышали. Кто это?

– Джулиен? – Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо.

Темнота сбивала с толку. Где-то вдалеке звучали голоса… другие. Или только кажется. Голова плыла.

Он приблизился, и тут я поняла, кто это. Никогда не видела его таким. Странное, почти угрожающее выражение на лице.

Даг

Он сидел в кресле у себя в коттедже. Время от времени подливал в стакан виски. У него имелась цель – напиться до потери сознания, перестать чувствовать боль, но разум сопротивлялся.

Канун Нового года. Еще один год промелькнул. Говорят, время – лучший лекарь, но ему не становится легче. То, что было полгода назад, он не помнит, все в тумане – дни бегут, наталкиваясь один на другой, и мало что отличает их, кроме смены сезонов. Но тот день – а уже три года прошло – он помнит так отчетливо, словно все случилось вчера или час назад.

Внезапно за окном грохнуло. Тело напряглось, точно от удара, он едва не бросился ничком на пол, сердце билось так, что вот-вот пробьет дыру в груди. Потом до него дошло. Фейерверк. Как же он ненавидит эти сраные фейерверки. После всех этих лет они действуют на него все так же.

День, когда жизнь меняется навсегда. Кто-нибудь замечал его приближение? Он точно нет. Несколько недель прошло без происшествий. Сплошная рутина, казалось, все вернулось в норму, насколько это вообще возможно в Гильменде[19]. Парни расслабились, появилась легкая небрежность. Невозможно без этого, даже если вас учили сохранять бдительность всегда. Но когда ты четыре дня подряд тратишь больше сил, чем отпущено человеческому телу, поневоле расслабляешься, стоит опасности отступить.

Это был обычный обход. Просто проверка, все ли в порядке. Уличный патруль, он прикрывал их сверху. Он был снайпером, они дежурили на крышах, и в ту ночь был его черед.

Солдаты находились прямо под ним, их бронетранспортер стоял за углом. Наблюдатель с соседней крыши крикнул ему. И тут он увидел. Ребенок, маленький мальчик, бежал с другого конца улицы. Все застыло, кроме бегущей фигурки. Даг разглядел, что мальчик одет как-то странно, пиджак слишком велик для него. И ребенок бежал прямо к солдатам. Лет пяти, не больше. Совсем еще кроха. Бомба, подумал Даг. Он знал, что должен делать. Поймал мальчика в видоискатель. Прицелился. Палец на спусковом крючке. Он был готов. Но ему хотелось разглядеть получше. Он не видел никаких признаков бомбы, проводов, просто взрослый пиджак на маленьком мальчике.

У него было секунд десять. Потом девять, потом пять, потом три. Наблюдатель орал, но он был словно под водой, мозг, тело – все заторможено. Он не мог заставить себя выстрелить.

А потом все взорвалось. Солдаты. Машины. Половина улицы. В ту самую секунду, когда он все же нажал на спусковой крючок.

Психотерапевт, которого он посещал, сказал, что его поведение совершенно понятно, что ситуация была абсолютно безвыходной. Но это не помогло объяснить – себе и близким погибших солдат, которые преследовали его по ночам. Поэтому он и не спит. Чем дольше бодрствуешь, тем дольше не видишь их лиц и не нужно отвечать на их молчаливый вопрос. Хотя позже они стали являться, даже когда он бодрствовал. Он видел, как они приближаются. Такие реальные, что он готов был поклясться, что может коснуться их.

Вот почему ему повезло с этой работой. На любой другой он не смог бы это скрывать. Кто-нибудь заметит его странное поведение, сообщит – и на этом все кончится. Но здесь некому замечать. Да, есть Хитер, но она работает в офисе, предоставив ему полную свободу. Возможно, ей самой есть что скрывать. Иначе почему молодая привлекательная женщина решила поселиться в таком месте? Он не спрашивает ее, а она не расспрашивает его. Их молчаливый уговор.

Ему повезло, что босс не придал значения другому событию, хотя о нем пришлось упомянуть в заявлении. «Шефа, – сказал человек в костюме, который проводил собеседование, – все это не волнует. Он хочет, чтобы здесь вы начали с чистого листа».

С чистого листа. Хотелось бы.

Он включил телевизор и тут же пожалел об этом. Разумеется, все эти шоу, тысячи счастливых лиц, семьи на берегу Темзы, в глазах отражаются золотые и красные всполохи. Интересно, что делает Хитер у себя в коттедже. Он видел у нее свет глубоко заполночь. Тоже плохо со сном, видать.

Он мог бы пойти к ней, прихватив виски, – ему все чаще хотелось так и сделать, куда чаще, чем он готов был признать. Вспомнилась ночь, когда она выскочила на улицу, услышав тот звук. Перед глазами так и стоит картинка: румянец на щеках, темные растрепанные волосы, огромная пижама, в которой утонуть можно. Она пригласила его войти и тут же покраснела, поняв, как это прозвучало. Разумеется, он отказался. Но сам представлял, как вошел. Представлял и другое – в те зловещие бессонные предрассветные часы, когда увидел свет в ее коттедже. Представлял, как прижмет ее к стене, как ее ноги обовьются вокруг его тела, представлял вкус ее губ… Но он не зайдет к ней. Ни сегодня, ни другой ночью. Такой, как он, должен держаться подальше от таких, как она. Она не заслужила катастрофу, а он катастрофа и есть.

Обычная жизнь закрыта для него. Даг наклонился к огню. Поднес к пламени руку и с бесстрастным интересом ученого наблюдал, как кожа темнеет, точно стейк на решетке.

Сейчас

2 января 2019 г

Хитер

Даг стоял в дверях, хмуро глядя на меня.

– Проходите, Даг, – сказала я. – И закройте дверь.

Он встал у стола, возвышаясь надо мной.

– Даг, мне не следовало этого делать. Но я должна кое в чем признаться. Я погуглила вас. И узнала о той истории.

Он молчал. Смотрел в пол.

– Что произошло?

Объясни мне, думала я. Свой поступок. Эту жестокость. Помоги мне понять. Хотя и не была уверена, что он сумеет. Не представляю, как вообще можно объяснить такое.

Он вздохнул и принялся рассказывать.

По его словам, месяца через три после возвращения из Ирака – «полугодовой тур по Ираку» – он сидел в пабе с друзьями в Глазго. Он много выпил, даже чересчур много, но зато впервые за долгое время чувствовал себя свободным и расслабленным. А потом к нему подошел этот парень…

– Эй, – сказал он. – Я знаю твое лицо. Я тебя где-то видел.

– Вряд ли. – Даг едва взглянул на него.

– Нет, – не унимался тот, – точно видел.

Достал телефон и что-то поискал. Потом показал экран. Страница фейсбука.

– Мой лучший друг, Глен Уилсон. Я так и знал. Это же ты, да? На фото с ним. Я знаю, что ты.

Даг едва смог заставить себя глянуть на фото.

– Ну, значит, ты прав, – сказал Даг, чувствуя, как в животе киснет пиво. – Наверное, это я.

– Так ты там был? – Парень приблизился вплотную.

– Да, был. Я знал Глена. Он был отличным парнем.

Вообще-то, не был. Вечно нарывался на драку, но о покойниках плохо не говорят. А среди его знакомых их так много.

– Вы служили в одном отряде?

Лицо парня, от которого несло застарелым пивом, находилось прямо перед ним. Голос такой громкий. В позе агрессия, вызов. Даг чувствовал, как среди посетителей паба нарастает интерес. Что-то назревает.

– Да, – сказал он, стараясь сдерживаться, дышать спокойно. Психотерапевт советовал дыхательные упражнения в таких ситуациях. – Служили.

– Но я не понимаю, – не унимался парень, улыбаясь, хотя это скорее был оскал, нежели улыбка. – Я думал, все из этого отряда погибли. Думал, что их взорвали талибы.

Даг закрыл глаза. Вообще-то это была «Аль-Каида».

– Да, большинство погибли.

– Так как же ты уцелел, а, приятель? Смотри на меня, я с тобой разговариваю. Почему ты здесь, живой и здоровый, сидишь и хлещешь это сраное пиво, приятель? Когда мой лучший друг лежит мертвый в Чуркестане? Ты можешь мне объяснить?