Люк Дженнингс – Умри ради меня (страница 18)

– Вилланель, на свете есть другие женщины. А эта – довольно заурядна. Она будет тебе мешать.

Серые глаза Оксаны становятся ледяными, она возвращает дуло к виску.

– Ева остается жить. Соглашайся, или я стреляю.

Антон пару секунд бесстрастно смотрит на нее.

– Если она останется в живых, ты подписываешься на дело?

– Кто цель?

– Настанет время, узнаешь. Но гарантирую, ты будешь впечатлена.

– А если не подпишусь?

– Если нет, то тогда ты и твоя… девушка, – он произносит это слово, будто его сейчас вырвет, – превратитесь в нерешенную проблему. И мы эту проблему решим. Никаких инсценировок, никаких побегов в последний момент. Просто два безымянных трупа на свалке. – Направив на меня дуло, тем самым намекая, чтобы Оксана не вздумала делать глупости, он забирает у нее «зиг». – Только не порти момент. Ты не откажешься. А самая волнующая новость состоит в том, что ты снова будешь работать с Ларой. Ей уже не терпится.

– Им не терпится, – поправляют Лара.

Глава 7

Остаток дня мы проводим в черном «Мерседесе», мчащемся в Москву. За рулем – Антон, Ричард – рядом на пассажирском сиденье, а мы с Ларой и Оксаной – сзади. Идиотская ситуация. Спина болит адски: любой ухаб, малейшая тряска словно дергают за шов. Оксана молча смотрит в окно, у Лары скучающий вид, а я сижу между ними, уставившись на проплывающий мимо однообразный заснеженный пейзаж. Между тем Оксанин «зиг» и мой «глок» по-прежнему лежат в кармане у Антона.

«… выстрели ей в голову».

Время от времени я начинаю плакать или безудержно дрожать. Тогда Оксана хмурится и смотрит на меня с беспокойством. Она не знает, какие слова или действия от нее требуются. То и дело она берет меня за руку, вытирает салфеткой мои глаза или обнимает меня неловко и прижимает мою голову к своему плечу. Лара демонстративно все это игнорируют.

«Убей ее и двигайся дальше».

Я не откликаюсь на Оксанины жесты. Я не могу. Я застряла в сегодняшнем утре. Та невесомость, в которой словно оказывается Крис, отброшенная назад высокоскоростным снайперским патроном, та неожиданная мягкость, с которой ее тело падает на мраморный пол. Шлепки пуль, проходящих сквозь одежду в тело. Крошечное смазанное оранжевое пятно, вслед за которым выстрел вспорол мою спину, и то открытие, что звук, оказывается, может стать причиной боли. Дашины бойцы на лестнице – последнее, что мы видим, уходя. Один лежит распластанный на ступенях, приклеенный к ним собственной свернувшейся кровью. Двое других – раненые, но живые – сидят на площадке между пролетами, и один из них – тот, кому Оксана давеча врезала «зигом» по голове, – горестно машет нам рукой на прощанье.

«… выстрели ей в голову».

Мы проезжаем мимо поворотов на Гатчину, Тосно, Кириши.

«Только побыстрее, пожалуйста».

Новгород, дорога на Боровичи.

«Убей ее и двигайся дальше».

Оксана кладет ладони мне на щеки и мягко поворачивает мою голову к себе.

– Слушай, – тихо, чтобы не слышали остальные, шепчет она. – Я расскажу тебе историю. О моей матери. Ее звали Надежда. Она выросла в деревне неподалеку от города Новозыбкова, ее родители когда-то переехали туда из Чувашии. Мать была красавица-чувашка – высокий лоб и длинные черные волосы. Что-то в ее глазах – или, может, в изгибе бровей – придавало ее лицу удивленный вид. Когда ей было пятнадцать, случилась чернобыльская авария, а это – в ста пятидесяти километрах. Ветер принес радиацию на северо-восток, в Новозыбковский район, и всю деревню эвакуировали. Потом она стала частью закрытой зоны.

Я точно не знаю, как мать оказалась в Перми. Может, ее отправили туда к родственникам. В двадцать два она вышла замуж за отца, а через год родилась я. Я была смышленым ребенком, и не знаю уж откуда, но мне всегда было известно, что мать больна и скоро умрет. Я ненавидела ее за это, за ту печаль, которую она мне причиняет, и мне иногда снилось, что ожидание ее смерти позади, и все уже кончено. Она выглядела такой беспомощной, такой уязвимой, и это тоже меня злило, поскольку я знала: это неправильно. Она должна заботиться обо мне. Учить меня всяким вещам, которые мне надо знать.

Она иногда целыми днями не вставала с постели, и отцу приходилось оставаться дома, готовить мне еду. Он служил армейским инструктором и понятия не имел, как обращаться с маленькой девочкой. Поэтому он обучал меня тому же, чему и своих людей – как воевать и как выжить. Ярче всего мне запомнилось, как мы зимой пошли с ним в лес и поймали в силок зайца. Мне было лет шесть. Он заставил меня собственноручно убить его и освежевать, а потом мы приготовили этого зайца на костре в снегу. Я ужасно гордилась.

Потом через какое-то время мать сказала, что ей лучше, и повезла меня в Кунгурскую ледяную пещеру. Для меня это был настоящий праздник. Отчасти – сама поездка, но главное – я целый день провела с матерью. На меня даже надели новое пальто – стеганое, из розового нейлона, с капюшоном, на молнии.

На центральном вокзале мы сели на автобус. Ехали часа два, в Кунгуре пообедали в кафе. Гамбургер с картошкой фри, кока-кола – настоящее лакомство. Я не знала, что нас, собственно, ждет в этой пещере. Представления не имела, что это такое – пещера, а то, что она ледяная, как-то не интриговало – лед у нас и так шесть месяцев в году. Поэтому, когда мы спустились под землю, я была совершенно не готова. Мы шли по мощенной камнем дорожке, и мне казалось, что она ведет в какое-то потайное сказочное царство. С потолка пиками свисали огромные сосульки, вокруг – сверкающие ледяные колонны и водопады, бассейны чистые, как стекло. Все это было в красочной подсветке. «Это волшебство?» – спросила я у матери. «Да», – ответила она. Потом, когда мы уже ехали в автобусе назад, я спросила, не может ли эта магия ей помочь, и она ответила, что возможно – не обязательно, но возможно – так и будет.

Она умерла через пару недель, и я потом много лет точно не знала – вдруг я все это нафантазировала или увидела во сне? Но я понимала одно: некоторым волшебство помогает – кинозвездам, моделям, – но не простым людям, вроде моей семьи. Когда мать умерла, я не плакала. Я не могла. – Оксана на пару мгновений замолкает. – Я никогда и никому не рассказывала эту историю.

– Правда?

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. Это все было настолько давно. А теперь положи голову мне на плечо и спи. До Москвы еще три часа.

– Вчера, – шепчу я, – ты была готова ради меня умереть?

– Спи, pupsik.

Когда я просыпаюсь, уже темно, а наша машина еле тащится в пробке через какие-то промышленные окраины. Дорога под колесами – сплошная взбитая каша из грязи. Антон сворачивает с шоссе за указателем с надписью «Раменки».

– Получше? – спрашивает Оксана.

– Точно не знаю. Может быть.

– Отлично. Надо поесть. – Она пинает спинку водительского сиденья. – Алё, козлы, мы жрать хотим. Какие у нас планы на ужин?

Ричард и Антон переглядываются.

– Антон, жаборылое ты мудло, я к тебе обращаюсь! В какой ресторан ты нас ведешь? Надеюсь, он ох…ный?

– Она все время такая? – спрашивает Ричард Антона.

– Да, она всегда была дегенератка. Хотя одно время вела себя приличнее.

– Отсоси, сука! С тем временем покончено. Куда мы едем?

– Туда, где сможем цивилизованно побеседовать с глазу на глаз, – отвечает Ричард. – Нам предстоит вместе работать. Нельзя, чтобы проект дал трещину из-за личностных проблем. Он слишком важен.

Мы молча петляем по задворкам, а я сижу и слушаю мягкое постукивание «дворников» и шипение слякоти под колесами. Уличное движение в этом городе – сплошной хаос, и, стоило нам проехать МГУ и пересечь реку, как мы снова вынуждены ползти в пробке. Последняя пара сотен метров занимает у нас чуть ли не полчаса, но в итоге мы, наконец подъезжаем к массивному сталинскому дому. Его серый, прорезанный арками фасад тянется вдоль всей улицы.

Мы выбираемся из машины и разминаем затекшие конечности. Безличная необъятность здания внушает мне ужас. Высоченные башни уходят в ночное небо и теряются там. Я стою рядом с Оксаной, в спине – пульсирующая боль, и тут прямо передо мной что-то просвистывает, раздается громкий треск, в мое лицо летят сверкающие осколки. Оксана хватает меня за руку и затаскивает в арочный проем.

– Что за…

– Сосулька, – объясняет она, и я, протерев очки, теперь вижу в снегу обломки – ледяные глыбы, некоторые – величиной с детскую голову.

– Ни хрена себе!

– Да. Здесь надо поглядывать вверх.

Лара вылезает из «Мерседеса» и вразвалку подходит к нам, ухмыляясь.

– Что, опять в миллиметре от виска?

Я не отвечаю. Не могу. В данный момент образ летящего с небес ледяного копья абсолютно не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Антон соскакивает с водительского сиденья, окидывает нас с Оксаной раздраженным взглядом и запирает машину.

– Хватайте свои вещи и – за Ларой, – приказывает он. – И чтобы никакого дерьма. Она будет только рада, если у нее появится повод вас пристрелить, я это точно знаю.

– У них появится повод.

Вслед за Ларой мы попадаем в огромный, тускло освещенный двор со множеством проходов в разных направлениях. Мраморные колонны, элементы классической архитектуры, какие порой можно увидеть на международном вокзале, но общее впечатление от всего этого – безрадостное. Порой нам попадаются закутанные в зимнюю одежду люди, но никого из них, видимо, не смущает, что у Лары – снайперская винтовка и автоматический пистолет. На снегу – тропинка из следов, ведущих к ближайшему лифту, но Лара, миновав ее, ведут нас к небольшой нише и набирают на настенной панели код. Отъехавшая в сторону дверь скрывала за собой лифт из стекла и стали, который на тошнотворной скорости несет нас на двенадцатый этаж.