Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 99)
А кроме того, он многое оценил в Демиде — мужество, дерзость, решительность, равно как и предприимчивость и разносторонность! Его последняя выходка — появление на празднестве у княжны Ирины в качестве вожака медведя — кто, кроме Демида, смог бы додуматься до такого? Кто еще смог бы стать героем дня, причем безраздельным, если только не считать Жокарда? И какой смелый, бестрепетный переход от роли дрессировщика медведя к роли капитана гоночного судна! Демид, корчащийся в руках Нило на городской стене, над волнами, сулящими смерть, был предметом жалости, приправленной презрением, но Демид, победивший в гонке в Терапии, был совершенно другим человеком.
Надо сказать, что эти чувства Сергия по отношению к греку были сдобрены толикой страха. Если тот что-то замыслил против Лаэль, что помешает ему осуществить задуманное? А в том, что такой замысел существует, Сергий был уверен твердо. Как часто повторял он про себя заключительные слова записки, найденной на табурете после Праздника рыбаков: «Возможно, тебе пригодится веер индийской княжны; я же и без того ношу ее в сердце». Ловко же нужно владеть пером, чтобы провести столь тонкое различие между любовью и иным чувством! А кроме того, после празднества было признание, которое он услышал на стенах, проиллюстрированное историей эпидемии злодеяний. В памяти русского оно не выцвело, но обрело более внятные контуры — ум его постепенно оттачивался пребыванием в этом городе.
Процессия дважды описала большой круг. Дважды Сергий отыскивал грека взглядом, но безуспешно. Участники были полностью окутаны цветами, распознать отдельные черты оказалось почти невозможно. На первом круге Сергий искал Демида внутри каждой группы, на втором — рассматривал тех, кто нес знамена и символы, на третий раз он преуспел.
Шествие возглавляли шесть или восемь всадников. Удивительно, что Сергий сразу не стал высматривать Демида среди них, ведь, по его представлениям, Демид имел право на видное положение в Храме и одно из главных мест на публике. Сделав это открытие, послушник не сдержал возгласа.
Как и его спутники, Демид был с ног до головы облачен в доспехи. В руке у него было копье, на локте — щит, за спиной — лук и колчан; однако шлем, нагрудник, щит, копье и лук были скрыты цветами, лишь время от времени отполированная сталь заявляла о себе ярким блеском. Конь под Демидом был покрыт тканью, свисавшей до земли, однако ни цвет, ни материал ее определить было невозможно — она была покрыта цветочным узорочьем всевозможных форм и оттенков.
Украшение не сообщало особой грации ни человеку, ни коню, но отказать ему в роскоши было невозможно. Щеголям, сидевшим на зрительских местах, оно явно пришлось по душе. Они изучали сложное плетение, гадали, сколько садов на берегах Босфора и на Принцевых островах принесли дань ради подобного великолепия. Сидящего в седле Демида никто не заподозрил бы в малом росте; он казался рослым и даже могучим — Сергий, собственно, никогда бы его не признал, если бы Демид не ехал с поднятым забралом и прямо перед послушником не поднял лицо, подставив его взгляду.
Восклицание вырвалось у Сергия не только потому, что он нашел нужного ему человека; сказать по правде, оно было вызвано скорее тем, что тот оказался именно на этом месте, а логика сразу же подсказала, что человек, едущий во главе процессии, должен быть и главным жрецом — если таков был его титул — Академии.
После этого Сергий мало что видел, кроме Демида. Он забыл, сколь непотребно воздавать почести медному змию. Нет для нас более неразрешимой загадки, чем наш нравственный антипод, — и в этом случае не важно, плох или хорош сам этот человек. Мысли Сергия потекли по странному руслу. Избрать злого гения вождем подрывного движения было мудрым шагом со стороны Академии; пока он у кормила, они не проиграют — но как же жаль игумена!
Третий круг завершился, голова многоцветной колонны приблизилась к воротам Зеленых. Там всадники выстроились в линию справа, пропуская мимо себя братьев. День клонился к вечеру. Тени зданий, стоявших на западе, все отчетливее падали на ухоженное поле. Но Сергий не двигался с места, продолжая наблюдать за Демидом. Он видел, как тот сделал всадникам сигнал перестроиться, видел, как они выстроились в линию, как колонна потянулась мимо, — и тут произошло одно событие, тогда показавшееся незначительным, но позднее наполнившееся смыслом.
На карнизе над воротами — с внутренней стороны они напоминали высокий, но узкий портик на тонких колоннах — появился человек и начал спускаться. Затея была опасная, поэтому все глаза обратились к нему. Демид поднял взгляд и поспешно подъехал туда, куда должен был приземлиться дерзкий незнакомец. Зрители решили, что юный предводитель великодушно решил ему помочь, однако незнакомец, ловкий, как кошка, прекрасно владеющий каждым нервом и мускулом, добрался до одной из колонн и соскользнул на землю. К зрителям тут же вернулся дар речи.
Пока акробат свешивался с карниза, пытаясь ступнями и голенями зацепиться за колонну, Сергий терзался вопросом: что может заставить человека так искушать Провидение? Если то — посланец, принесший весть одному из участников процессии, почему не дождаться снаружи? В общем, послушник был озадачен, но от этого наблюдательность его только усилилась, и он заметил, что незнакомец поспешил к Демиду, а Демид склонился с седла, чтобы выслушать его слова. После этого посланец выскочил за ворота, а предводитель вернулся на свое место; впрочем, Сергий, чью догадливость, как это часто бывает, обострило то ли сочувствие, то ли подозрительность (то одна из многих загадок психологии, которую мы когда-нибудь, безусловно, разгадаем), заметил в нем резкую перемену. Демид сделался беспокоен, нетерпелив и слишком настойчиво приказывал братьям поспешить с уходом. Судя по всему, новость его сильно взволновала.
Сергий с радостью отдал бы все принадлежавшие ему земные блага за то, чтобы узнать, в чем суть послания, доставленного столь необычайным образом, однако ему оставалось лишь терзаться догадками; впрочем, я не вижу причин обойтись так же и с читателем.
— Господин, — прошептал посланник Демиду, — она покинула отцовский дом и направляется сюда.
— Каким образом?
— В паланкине.
— Кто с ней?
— Она одна.
— Кто носильщики?
— Болгары.
— Благодарю. Ступай — выйдешь в ворота — к хранителю императорской цистерны. Скажи, пусть дожидается меня в саду Буколеона с паланкином. Он все поймет. Завтра зайди в Храм за оплатой.
Глава XIX
КНЯЗЬ СТРОИТ ЗАМКИ ДЛЯ СВОЕЙ ГЮЛЬ-БАХАР
Слова, которыми Демид обменялся с посланцем, наверняка возбудили любопытство читателя, однако, чтобы все стало понятнее, вернем читателя с Ипподрома в дом купца Уэля.
Многое уже было сказано о привязанности индийского князя к Лаэль — сказано столько, что привязанность эта может показаться односторонней. Однако таковое мнение совершенно ошибочно. Девушка отвечала ему той же любовью, как и подобает чуткой, нежной и послушной дочери. Мало что зная о его предыдущей жизни, кроме того, что она как-то связана с жизнью ее семьи, Лаэль считала его героем и мудрецом и его преклонение перед нею, многогранное и неизменное, было для нее честью и радостью. Она обладала чуткой натурой и на все, что интересовало его, отвечала тем же интересом. Его просьба или пожелание для нее становилось законом. Такова вкратце была их изумительная взаимная привязанность.
В ночь перед отъездом князя на Плати Лаэль сидела с ним на крыше. Он радовался своему решению остаться с ней. Луна светила ярко. Глядя князю в лицо, опустив подбородок на ладонь, а локоть поставив ему на колено, она слушала, он же развивал свои планы — они были ей особенно интересны потому, что князь дал понять: именно она послужила им вдохновением.
— Мне давно пора возвращаться домой, — говорил он, забыв уточнить, где именно находится этот дом, — давно уже надо было бы пуститься в путь, но мешает этому моя девочка, моя Гюль-Бахар. — Он ласково погладил ее по голове. — Я не могу уехать без нее, но и ее с собой взять не могу, ибо что тогда станется с ее отцом Уэлем? Когда она была еще ребенком, мне не так страшно было выпускать ее из виду, но теперь — ах, я ведь день за днем смотрел, как ты делаешься выше ростом, сильнее, умнее, добродетельнее, утонченнее душой, пока ты не стала такой, какой должна была стать согласно моим упованиям, не превратилась в мой идеал молодой женщины нашего древнего колена Израилева, со всей красой иудейской в очах и на ланитах, достойной сидеть пред лицом Бога в качестве долгожданной гостьи. Да, великое счастье!
Он помолчал, унесся мыслями в прошлое. Если бы она могла последовать за ним туда! Впрочем, наверное, лучше, что не могла.
— Сегодня, дорогая, у меня беззаботный день, и я не вижу причин, почему бы не растянуть его на месяцы, год, на бесконечные годы и взять от него все, что можно. А ты видишь?
— Я всего лишь служанка и смотрю на все глазами своего хозяина, — отвечала она.
— Хорошо сказано — ты всегда говоришь хорошо, — откликнулся он. — Такие слова могла бы произнести Руфь, говоря о своем хозяине, родиче Элимейлаха… Да, я останусь со своей бесценной Гюль-Бахар. Я принял решение. Она любит меня и теперь, но разве я не в силах заставить ее полюбить еще сильнее… В этом нет сомнений! Ее счастье должно стать мерой ее любви ко мне. Это ведь правильно, не так ли?