Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 96)

Нелегко ему было свернуть свой великий замысел, а возможно, и оставить его навсегда; однако особого выбора ему не оставалось; что же, теперь он станет мстить. Долой все сомнения.

С Влахернских высот он спускался, обуреваемый жалостью к Константину: день у императора нынче выдался нелегкий, но он до конца держался с достоинством; теперь же настал час Магомета. Добро пожаловать, Магомет!

Личные пристрастия князя были скорее на стороне турка, причем с самого момента их встречи в Белом замке. Помимо личных достоинств и воинских достижений, помимо молодости — весомого преимущества, — был и еще один аргумент: от величайшей власти в мире Магомета отделял лишь один дряхлый старец, который мог умереть со дня на день. «Какие возможности откроет передо мной этот молодой человек! Мне нужно лишь правильным образом использовать его честолюбие, сделаться его инструментом, направить его».

Так рассуждал князь, возвращаясь из Влахернского дворца к себе домой.

Возле дверей его ждало открытие. Там, впервые за весь день, в мыслях его возник образ той Лаэль, которую он некогда похоронил под тяжелым камнем перед Золотыми воротами Иерусалима. Мы опускаем зерно в землю, и оно, не прося у нас ничего, кроме одного — оставьте меня в покое, растет, цветет, а в конце изумляет нас богатыми плодами. Таков был результат того, что он сделал — удочерил дочь Уэля.

Князь подозвал Сиаму.

— Подготовь стул и стол на крыше, — распорядился он.

Дожидаясь, он подкрепился хлебом, смоченным в вине, а после этого долго ходил по комнате и потирал руки, будто бы умывая.

Он часто вздыхал. Даже слуги поняли, что ему не по себе.

Наконец князь поднялся на крышу. Подступал вечер. На столе находились лампа, часы, обычные писчие принадлежности, свежая карта неба и схема для составления гороскопа.

Он взял в руки карту и улыбнулся — то была работа Лаэль.

— Как она преуспела! И сколь стремительно! — произнес он вслух, завершив цепочку воспоминаний, начавшуюся с того момента, когда Уэль дал согласие на ее удочерение.

Тогда она была неграмотна, а какой стала помощницей! Рост ее познаний вызывал в нем подлинную гордость художника. Она избавила его от докучных вычислений; схемы расположения планет в их соответствующих Домах он зачастую рисовал второпях, она же на следующий день их совершенствовала. Она выработала бесчисленное количество дочерних ухваток, не заметных ни для кого, кроме него, давно к ним привыкшего. С каким восторгом смотрела она на небо, дожидаясь появления первых звезд. Она предоставляла в его распоряжение свои молодые глаза, и сколько восторга было в восклицаниях, которыми она приветствовала первый проблеск великолепия с дальней орбиты. Ему случалось недомогать; тогда она открывала толстый том Евсевиева Писания на испрошенной им странице и читала — то из Иова, то из Исаии, но чаще всего — из Книги Исхода, ибо, по его мнению, никто и никогда не смог сравниться с Моисеем. Его распря с фараоном — сколько в ней страсти! Состязания в магии — сколько славы в его победах! Как он заманил спесивого царя в Красное море и внезапно обрушил на него водяные стены! Какая славная месть!

Из всех невыполнимых мечтаний стариков мечту о том, чтобы привязать к себе молодого спутника сентиментальными узами, дабы тот не поддался никаким иным привязанностям, можно назвать самой невыполнимой. При всем своем здравомыслии, практичности и опыте, бездетный Скиталец позволил этой фантазии овладеть собой. Он даже убедил себя в том, что любовь к нему Лаэль — именно такого непреходящего толка. Без всяких нечистых помыслов, однако с эгоизмом, с целью подчинить ее своему влиянию так, чтобы она по собственной воле посвятила ему свою жизнь и даровала все богатства приязни, восхищения и преданного служения, он отдал себя в ее распоряжение; отсюда — те усилия, которые он приложил к ее образованию, к тому, чтобы окружить ее бесценной роскошью, которая лишь ему одному была по карману, — говоря коротко, он пытался закрепить в ее юном воображении свой образ как образ родовитого мудреца, хранителя многих тайн. Со временем его радость от любви к ней сменилась еще большей радостью от ее любви к нему; он бережно взращивал это чувство, предавался ему всем своим существом, пока, совершенно бессознательно, не дал ему завладеть собой полностью и, повторяя опыт многих до него, стал готов пожертвовать всем ради Лаэль, вместо того чтобы принять от нее любую жертву. Именно это открытие и сделал он у порога своего дома.

Пусть читатель попробует вообразить его — на стуле у стола, на крыше дома. Вечер перешел в ночь. Город безмолвствует, а в небесах царят одни звезды. Князь погрузился в думы — однако, если вспомнить поэтическое представление о том, что сердце разделено на отдельные чертоги, в том покое этого бессонного органа, в котором, по мнению индийского князя, обитали его страсти, идет громкий и жаркий спор. Оратор — то есть сам князь — поставил вопрос: остаться мне здесь или перейти к Магомету?

Некоторое время он вслушивался в речи Мщения — можно представить себе, что именно оно имело сказать в защиту второго плана, причем редко его призывы бывали столь плодоносны. На той же стороне выступало и Тщеславие. Оно указало на открывавшиеся возможности и расписывало их, пока председатель не кивнул — решительно и убежденно. Был у них еще один соратник, не совсем страсть, скорее его свойственник, именем Коварство, — и когда все смолкли, он потребовал, чтобы выслушали и его.

Группу их противников возглавляла Лаэль. Пока оппоненты ее выдвигали свои доводы, она стояла рядом с креслом председателя, обхватив руками его шею; когда они особо распалялись, она гладила его по руке и шептала ласковые слова, а когда завершали свою речь, глядела на них немо, со слезами на глазах. Она ни разу не вступила в спор.

В самый разгар этих дебатов явилась сама Лаэль и поцеловала князя в лоб.

— Ты пришла, — заметил он.

— А разве нельзя? — удивилась она.

— Можно, вот только…

Она не дала ему закончить, схватила карту и, увидев, что на ней нет ни единой пометки, воскликнула:

— Ты так прекрасно выступил сегодня, тебе нужно отдохнуть!

Он удивился:

— Прекрасно выступил?

— Во дворце.

— Положи карту. И вот что, моя Гюль-Бахар, — он взял ее руку, поднес к щеке и нежно прижал, — не загадывай мне загадок. Что ты хочешь сказать? Можно выступить хорошо, но причинить этим зло.

— Я днем была на рынке вместе со своим отцом Уэлем, — пояснила она, — и там мы встретили Сергия.

Перед мысленным взором князя мелькнуло лицо, изумительно похожее на лик того, кого он помог отвести на Голгофу, — и тут же исчезло.

— Он слышал речь, которую ты сказал перед императором. Как отвратительно повел себя этот мерзкий Геннадий!

— Да, — мрачно подтвердил князь, — правителя, вынужденного терпеть таких приближенных, можно лишь пожалеть. А что этот молодой человек думает о предложении, которое я сделал императору?

— Не будь одной фразы в Евангелии у Христа…

— Нет, милая, нужно говорить — у Иисуса из Назарета.

— Ладно, у Иисуса — не будь там одной фразы, он принял бы твои рассуждения о многих сыновьях Бога в Духе его.

— И что это за фраза?

— Та, где один из учеников говорит об Иисусе как о Единородном Сыне.

Скиталец улыбнулся:

— Этот молодой человек понял ее слишком буквально. Он забывает, что у Единородного Сына может быть множество воплощений.

— Там присутствовала и княжна Ирина, — продолжала Лаэль. — Сергий говорит, и она приняла бы твои рассуждения, если бы ты изменил это…

— Изменил! — Лицо князя перекосилось от досады. — Сергий всего лишь послушник, он даже не принял постриг, а Ирина — незамужняя княжна. И ради них я должен отступиться?.. Я устал, очень устал, — добавил он нетерпеливо. — И мне о многом нужно подумать. Спокойной ночи, милая.

— Могу я для тебя что-то сделать?

— Скажи Сиаме, чтобы принес мне воды.

— И вина?

— Да, и немного вина.

— Конечно. Спокойной ночи.

Он притянул ее к себе:

— Спокойной ночи, о моя Гюль-Бахар!

Она легкой поступью удалилась, и не подозревая, что оставляет его в окружении разгоряченных спорщиков.

После ее ухода он почти час просидел неподвижно, ничего не замечая, хотя Сиама поставил воду и вино на стол. Трудно сказать, слышал ли он хоть что-то, помимо яростных споров, не стихавших у него в сердце. И вот наконец он встрепенулся, взглянул на небо, встал и обошел вокруг стола; выражением лица и действиями он напоминал человека, которому пришлось преодолеть трудный участок пути, но преодолел он его благополучно. Наполнив хрустальную рюмку и держа красную жидкость в гранатовых отблесках между глазами и светильником, он произнес:

— Все кончено. Она одержала победу. Когда бы мне была дарована жизнь обычной длины, дней лет наших — семьдесят, как говорил псалмопевец, все было бы иначе. Через много веков явится другой Магомет, столь же блистательный, как этот, и дарует мне такие же возможности, однако у меня не будет другой Лаэль. Умолкни, Тщеславие! Умолкни, Мщение! Пусть мир сам решает свои проблемы. Я же превращусь в стороннего наблюдателя, стану забавляться и дремать… Чтобы удержать ее, я готов жить ради нее, и только ради нее. Пусть одно удовольствие в ее жизни сменяется другим, пусть дни ее будут полны самыми умилительными забавами — и у нее не останется времени думать о другой любви. Ради нее я обзаведусь властью и славой. Здесь, в древнем центре цивилизации, будут два основных предмета для разговоров: я и Константин. Его титулу и власти я противопоставлю свое богатство. И все ради нее! Начну прямо завтра.