Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 82)

Когда Сергий, подойдя от внешних ворот, оказался у фасада дворца, путь ему преградила толпа мужчин и женщин, сгрудившихся у помоста, назначение которого проистекало из использования. Был он низким, однако просторным, накрытым чистой парусиной; по углам стояли мачты из крепкого дерева, обильно увитые розами, папоротником и цветами акации. На галерее, пристроенной к основанию портика, музыканты вовсю играли на флейтах, цитрах, рожках и барабанах; старались они не зря, если судить по тому, как летали по помосту ноги танцоров.

Подняв глаза вверх от этого жизнерадостного зрелища, Сергий увидел резные капители колонн, оплетенные фестончатыми вечнозелеными растениями и изукрашенные венками из ярких цветов; выше, чем музыканты, под навесом, защищавшим ее от полуденного солнца, стояла сама княжна Ирина. Скрывавший стену цветастый ковер создавал ей приятный фон; она сидела в прохладной тени, в окружении молодых женщин; голова и лицо ее были открыты, и она наслаждалась музыкой и танцами — наслаждалась тем, что в ее власти собрать вместе столько живых душ и заставить их, пусть и на краткое время, забыть о все нарастающих тяготах каждодневной жизни. Никто лучше ее не знал, как стремительно страна катится к упадку.

Молодая хозяйка почти сразу приметила Сергия, который выделялся из толпы высоким клобуком и длинной черной рясой; как всегда, пренебрегая условностями, она поднялась и поманила его веером; увидев, кому именно оказана такая честь, гости доброжелательно расступились и дали ему проход. Когда он подошел, спутницы Ирины отступили в сторону — все, кроме одной, на которую он в тот момент взглянул лишь мельком.

Княжна встретила его, не вставая. Ее девически миловидное лицо было оживлено радостью, которую доставляло ей разворачивавшееся вокруг действо. Он взял протянутую руку, почтительно ее поцеловал, лишь мельком взглянув на ее изысканное одеяние в греческом стиле, — и в тот же миг все сомнения, страхи, вопросы и будущие наставления, которые он принес с собой из города, вылетели у него из головы. Первый же взгляд на княжну убивал всяческие подозрения.

— Добро пожаловать, Сергий, — произнесла она с достоинством. — А я опасалась, что ты сегодня не появишься.

— Почему же? Даже намек в устах моей маменьки превращается для меня в приказ — что уж говорить о ее приглашениях?

Он впервые назвал ее в лицо этим ласковым словом, и это не осталось незамеченным. Легчайший румянец разлился по ее щекам — он понял, что она осознала фамильярность его обращения. Однако, к величайшему его облегчению, не стала развивать эту тему.

— Ты присутствовал на всенощном бдении? — спросила она.

— Да, до самого рассвета.

— Я так и думала и пришла к выводу, что ты из-за усталости не присоединишься к нам сегодня. Бдения крайне утомительны.

— Да, в том случае, если проходят часто. А так я никогда не забуду склон холма и бесчисленные фигуры в рясах и клобуках, преклонившие колени в тускло-красном свете факела. Ужасная сцена.

— Ты видел императора?

Этот вопрос она задала совсем тихо.

— Нет, — отвечал Сергий. — Его величество послал за нашим игуменом и пригласил его в часовню. Добрый старец взял меня с собой, нести за ним книгу и факел. Однако, когда мы прибыли на место, император уже вошел внутрь и закрыл за собой дверь; я мог лишь воображать себе, как он в одиночестве стоит на коленях в храме, в обществе одних только окружающих его реликвий.

— Сколь это тягостно! — произнесла она, содрогнувшись, и добавила печально-созерцательным тоном: — Как бы мне хотелось ему помочь, ибо он совестлив по природе; но это невозможно — единственный дар, ниспосланный мне Небесами, — это желание молиться за него.

Сергий сочувственно внимал ее речам и очень удивился тому, что она проговорила далее, причем в ее фиалково-серых глазах вспыхнуло скрытое пламя.

— Небо затянуто тучами, в воздухе ни проблеска надежды, враги наступают отовсюду; город, двор, Церковь раздирают распри — посмотри, как они снедают царя-христианина, первого из многих поколений! Ах, кто в состоянии постичь путь Провидения? И пророчество — это чудо!

После этого княжна взяла себя в руки и бросила быстрый взгляд в сторону сада:

— Но полно! Эти несчастные способны забыть о своем положении и предаться радости, а мы разве нет? Сообщи мне, Сергий, добрые новости, если они у тебя есть, — но только добрые! Однако посмотри! Кто это пробирается к нам через толпу? И кого он с собой ведет?

Это новое впечатление, пусть внезапное и пришедшее извне, оказалось кстати; лицо княжны вновь просветлело, и, посмотрев туда же, куда и она, Сергий заметил Лаэль, которая не отступила в сторону вместе с другими девами. Слушательницей она оказалась скромной; на ее лице играла робкая полуулыбка, глаза приветственно блестели. Взгляд Сергия не добрался до того, кто вызвал такой интерес у хозяйки дворца, он остановился на узорчатом ковре у ног гостьи, ибо чувство, пробужденное этим узнаванием, оказалось омрачено теми откровениями, которые Сергий услышал от Демида в монастыре, — теперь он задавался вопросом, имеет ли она право тут находиться. Если она не дочь индийского князя, значит она — самозванка; именно это слово и крутилось у него в голове.

— Я тебя ждала, — обратилась она к нему безыскусно.

Сергий поднял голову и собирался заговорить, но тут княжна поднялась со стула и подошла к низкой балюстраде портика.

— Подойди сюда, — позвала она. — Подойди и скажи мне, что это такое.

Прежде чем сделать шаг, Сергий окинул Лаэль приязненным взглядом.

Возле дороги, ведущей от ворот к помосту, плотная стена зрителей, привлеченных музыкой и танцами, слегка раздалась. По образовавшемуся проходу медленно шел гамари; тюрбан его был сдвинут на затылок, по блестящему лицу струился пот, в зорких цыганских глазах таилось веселье. Перекинув повод через плечо, он тянул за собой Жокарда. Сергий рассмеялся при виде изумления, объявшего гостей, — они взвизгивали и верещали, пытаясь бежать. Но происходило это беззлобно, поэтому он сказал княжне:

— Не тревожься. Не то перс, не то турок с дрессированным медведем. Я видел его у ворот.

Он понял, что подвернулась возможность завести речь о медной табличке над входом, но, пока он прикидывал, воспользоваться ею или нет, гамари заметил группу, собравшуюся на краю портика, остановился, рассмотрел их, а потом в галантнейшей восточной манере простерся ниц. Разумеется, то была дань почтения княжне, вернее, к такому выводу пришли все собравшиеся; решив, что это она наняла вожатого с медведем ради их развлечения, все присутствовавшие мужчины прониклись к цыгану дружеством и принялись ему помогать. Музыканты вынуждены были умолкнуть, а танцоры — покинуть помост; после этого, при споспешестве многих рук, Жокард и его хозяин были подняты на доски, сделавшись центром всеобщего внимания и благоволения.

Цыган ничуть не смутился. Он остановился на помосте напротив княжны и еще раз поприветствовал ее в восточном духе, с большим тщанием, не преминув склониться ниц. Заставив медведя сесть и сложить передние лапы, он направо и налево поклонился зрителям, а потом произнес речь в похвалу Жокарду. Его жесты и гримасы заставляли толпу реветь; впрочем, к княжне он обращался с почтением и даже с галантностью. Они с Жокардом обошли весь мир; побывали на Дальнем Востоке, в землях франков и галлов; пересекли всю Европу, от Парижа до Черного моря, посетили Крым; во всех этих краях он выступал перед сильными мира — индийскими раджами, татарскими ханами, персидскими шахами, турецкими султанами; они с Жокардом разумеют все языки. Медведь, утверждал цыган, — это мудрейшее животное, поддающееся обучению, способное и готовое служить. Древние люди понимали это лучше, чем современные, и, признавая величие медведя, дважды вознесли его на небеса, поместив в обоих случаях среди звезд, которые не меняют своего положения. Гамари был мастером преувеличений, и все его байки приходились слушателям по душе.

— Так вот, — продолжал он, — о чем пойдет разговор, мне совершенно безразлично; верно одно: среди моих слушателей всегда есть верующие и неверующие, и моя задача состоит в том, — тут он обратился к княжне, — чтобы, о почтеннейшая из всех женщин, понять, которой из этих двух категорий мне бояться сильнее. Любой философ подтвердит, что человек, воздерживающийся от веры, когда она нужна, не менее опасен, чем человек противных убеждений, выказывающий ее без всяких причин. Моя роль наблюдателя — в том, чтобы дождаться проявлений. Итак, — он повернулся к собравшихся, — если кто-то из присутствующих здесь мужчин и женщин сомневается в том, что медведь есть самое мудрое животное, а Жокард — самый ученый и воспитанный из медведей, я это докажу.

Тут призвали Жокарда.

— Воззри, о славнейшая княжна! И вы тоже, о мужчины и женщины, привыкшие тянуть сети и стоять у кормила! Воззрите! Сейчас Жокард сам заговорит с вами от своего имени.

Гамари заговорил с медведем на наречии, его слушателям совершенно непонятном; они, впрочем, вслушивались изо всех сил, а потому хранили молчание. Вещал он чрезвычайно истово, хотя и непонятно о чем; время от времени он обхватывал шею зверюги рукой и шептал что-то ему в ухо; медведь в ответ кивал, будто бы соглашаясь, или ворчал и мотал ею в несогласии, причем проделывал все это так, будто прекрасно понимал, о чем речь. Казалось, он говорит о том, что хочет сделать. Потом, не выпуская повода из рук, хозяин отступил в сторону, а Жокард, оставшись один, показал, как он умен и как хорошо выдрессирован: он повернулся ко дворцу, вскинув вверх передние лапы, и повалился вперед. Все поняли, что почести эти предназначаются княжне; зеваки завопили, девы, сидевшие в портике, захлопали в ладоши — медведь действительно очень убедительно простерся перед княжной. Ловко поднявшись, мохнатый актер поймал равновесие, утвердился на задних лапах, сложил передние на голове и, отвечая на похвалы, свернулся в огромный меховой клубок и сделал кувырок. Восторги стали еще громче. Один из поклонников зверя умчался прочь, вернулся с охапкой венков и гирлянд и украсил Жокарда, точно царственную особу.