Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 79)

Демид рассмеялся:

— Но, право же, Сергий, в мире очень много всего, что лежит за пределами Церкви — или Церквей, если тебе будет угодно, — куда больше, чем в пределах. Разрывая друг друга на куски, воюющие стороны перестали замечать большинство, а оно, как это обычно бывает, думало своей головой. Пока пастух спит, псы дерутся, а овцы, оставленные на собственное попечение, разбредаются в поисках чистой воды и тучных пастбищ. Слыхал ли ты про Академию Эпикура?

— Нет.

— Я расскажу тебе про нее. Присядь же. В мои намерения не входило изнурить тебя при первой же беседе.

— Я не устал.

— На самом деле, — грек одарил собеседника любезной улыбкой, — предлагая это, я прежде всего пекся о себе. Шея у меня затекла от необходимости постоянно смотреть вверх… Должен тебе сказать, что молодые византийцы не видят ничего горестного в том, что ими пренебрегают, более того, свободомыслие представляется им великой привилегией. Позволь поделиться с тобой некоторыми их выводами. По их словам, Бога не существует, поскольку ни один уважающий себя Бог не стал бы сносить распри и болтовню, которые расточаются во имя его и одновременно оскверняют его установления. Может, религия и не является обманом, но она — не более чем бряцание медных цимбал. Священник же — лишь учитель, которого прикармливают красивыми нарядами, хлебом и вином; в глазах большинства он — осел с колокольчиком, за которым покорно следует караван верблюдов. Зачем нужны Символы веры, кроме как тянуть дураков за уши? Чья христианская вера является истинной — заметь, не которая, а чья? Патриарх говорит нам: «Се есть истина», а Схоларий отвечает: «Се есть истина: патриарх с его лжеучением — лжец и предатель Господа», а потом предлагает нам нечто иное, столь же невнятное. Предоставленные в итоге самим себе — а должен признать, что и я принадлежу к этому заблудшему стаду, — и вынужденные жить собственным разумом, мы в результате решили обменяться мнениями и пришли к выводу, что заменой религии является общественная необходимость. Первой нашей мыслью было возродить язычество; поклоняясь многим богам, мы, возможно, рано или поздно наткнулись бы на того, который существует на самом деле; а хорош он или плох, до того нам нет дела, главное — чтобы он принимал осмысленное участие в ходе событий. Пререкаться по поводу его свойств стало бы бессмысленным повторением безумств наших стариков — безумств плавания в ревущем водовороте. Кто-то заявил, насколько проще и удобнее верить в одного Бога вместо многих, а кроме того, язычество — закосневшая система, нетерпимая к свободе. Кто, выдвинули аргумент, добровольно откажется от соблазна создавать собственных богов? Слишком уж это приятная привилегия. Потом было предложено каждому создать собственного бога. Эта идея представлялась не лишенной смысла, — по крайней мере, она положит конец распрям, ведь у каждого будет достойный предмет для поклонения, тогда как для умственных упражнений и общественных нужд можно будет обратиться к философии. Пытались ли наши отцы использовать философию? Когда общественное благоденствие было выше, чем в блаженные времена Платона и Пифагора? Однако в наших рядах возникли колебания, точнее, мысль должна была вызреть. К какой школе нам должно присоединиться? В руки нам попал «Справочник» Эпиктета, и, тщательно его изучив, мы отказались от стоицизма. Были предложены циники, мы отвергли и их — Диоген в качестве покровителя не слишком привлекателен. Потом мы перешли к Сократу. «Сыны Софрония» — вещь солидная, однако его система нравственной философии для нас неприемлема, а поскольку он веровал в Бога-созидателя, доктрина его слишком похожа на религию. Хотя Дельфийский оракул и провозгласил его мудрейшим из людей, мы решили продолжить поиски и вскоре добрались до Эпикура. На нем мы остановились. Мы пришли к выводу, что его рассуждения имеют отношение к одной только земной жизни, а поскольку он предлагал выбор между ублажением чувств и соблюдением добродетели, тем самым оставляя за нами выбор собственного поведения, мы формально объявили себя эпикурейцами. После этого мы объединились для защиты от Церкви. Отступничество может привести нас на костер, или в лапы Тамерлана, короля Синегиона, или, что во много раз хуже, в монастырские кельи, если мы будем малочисленны; однако что, если к нам присоединится вся византийская молодежь целокупно? Как действовать, было понятно. Мы основали Академию — Академию Эпикура, которая находится в прекрасном храме; трижды в неделю мы собираемся для бесед и лекций. Число наших сторонников уже измеряется тысячами, и это лучшая кровь империи, ибо сторонников мы набираем не только в стенах города.

Здесь Сергий поднял руку. Он слушал блудного сына молча, и трудно сказать, какое из чувств обуревало его сильнее: отвращение, изумление или жалость. Он был почти не в состоянии думать, однако теперь ему сделался ясен отчаянный вскрик игумена. О Господи! Куда мы катимся? Точно птицы на мрачном рассвете, кружили над ним тягостные последствия этого замысла. Он достаточно занимался изучением противоборства религий, чтобы понять, насколько привлекательна для молодых людей возможность предаваться удовольствиям. Кроме того, ему было до определенной степени известно, какое место занимало эпикурейство в древних состязаниях разных философий: в цивилизованном языческом мире у него было больше приверженцев, чем у любой другой системы. Обороть его христианство смогло одним из последних, если не самым последним. И вот это учение вернулось, и не просто вернулось: к тому были предприняты согласованные усилия. Кто повинен в этом воскрешении? Церковь? Какими губительными показались Сергию ее распри! Епископ, воюющий с другим епископом, обленившийся клир, оскверненные алтари, пренебрежение священными обрядами — что это может означать, кроме междуцарствия Слова? Не могут люди одновременно сражаться и с Сатаной, и друг с другом. Призвав на помощь все самообладание, послушник спросил:

— А чем вы намерены заместить Бога и Христа?

— Принципом, — прозвучал ответ.

— Каким принципом?

— Удовольствием как смыслом жизни и достижением его как благородным занятием.

— Удовольствие для одного не всегда есть удовольствие для другого, оно бывает разным.

— Мудрые слова, о Сергий! Наше удовольствие — это услаждение чувств. Мало кто из нас думает о приверженности добродетели — это было бы все равно что предаваться мечтам, когда нужно действовать.

— Достижение удовольствия является вашим основным занятием?

— С нашей точки зрения, героическими свойствами человеческой натуры являются терпение, отвага и осмотрительность; поэтому наш девиз — Терпение, Отвага и Осмотрительность. Достижение удовольствия требует проявления всех трех этих качеств, что придает ему благородство.

Грек, судя по всему, говорил серьезно. Сергий осмотрел его от острых носков туфель до красного пера на красной конусообразной шляпе и с ноткой жалости в голосе произнес:

— Увы! Ты неосмотрительно выбрал себе новое имя. «Разврат» подошло бы тебе лучше, чем «Демид».

Грек приподнял брови и пожал плечами.

— Мы в Академии привыкли не только давать, но и брать, — заявил он без всякого смущения. — Однако, дорогой мой Сергий, я должен все-таки исполнить лежащую на мне приятную обязанность. Вчера вечером я при всех рассказал о том, что случилось на стенах. Если бы ты мог слышать, в каких словах я описывал твое вмешательство и какой хвалой сопровождал это описание, ты не обвинил бы меня в неблагодарности. Мои братья были поражены — раздался гром аплодисментов, тебя провозгласили героем, а потом меня без промедления уполномочили объявить тебе, что двери Академии открыты…

— Ни слова более! — вскричал Сергий, заслонившись обеими руками, будто бы от удара. Потом, бросив на собеседника испепеляющий взгляд, он дважды пересек келью из конца в конец. — Демид, — проговорил он, остановившись напротив грека, и лицо его покрылось запоздалой бледностью, — то, с каким пылом ты пытаешься отвратиться от Бога, доказывает, насколько Он тебе страшен. Академия — это лишь толпа, которую ты собрал, чтобы понадежнее спрятаться от Христа. Ты — проводник греха, ученик Сатаны… — Послушник говорил негромко, без всякой угрозы, однако в словах его чувствовалась сила, заставившая Демида съежиться. — Не стану благодарить тебя за то, что приглашение так до конца и не сошло с твоих уст, но лучше мне его не слышать. Давай расстанемся.

Резко повернувшись, он зашагал к двери.

Грек метнулся вдогонку, ухватил его за рясу.

— Сергий, милый мой Сергий, — проговорил он, — у меня не было намерения тебя оскорбить. Я должен высказать еще одну мысль. Подожди!

— Иного толка? — осведомился Сергий.

— О да, отличную от первой, как свет от тьмы.

— Говори быстрее.

Сергий стоял в дверном проеме. Демид проскользнул мимо него и остановился снаружи.

— Ты направляешься в Терапию? — спросил он.

— Да.

— Там будет индийская княжна. Она уже тронулась в путь.

— Откуда тебе это ведомо?

— Я никогда не спускаю с нее глаз.

Этот издевательский ответ напомнил Сергию об Академии. Блудный сын вознамерился произвести на него впечатление, проиллюстрировав тот самый принцип, который заместил для него Бога. Его девиз, как стало понятно Сергию, был не праздными словами, но вдохновенным символом, подобным кресту на хоругви. Этот фанатик, по сути, признался в том, что преследует юную княжну, — он выбрал ее в следующее приношение своему принципу, который, как и другой бог, ненасытен в отношении даров, жертв и почестей. Таков был ход мыслей инока.