Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 60)

Эта картина воодушевила княжну. Лицо ее сияло, и она произнесла — почти про себя, но так, что шейх услышал:

— Какое прекрасное видение.

Тогда шейх понизил голос:

— Если среди подобных планов, в которых нет места расам и религиям, — вслушайся вновь, о княжна! — если среди подобных планов повелитель мой Магомет позволит себе одну своекорыстную мечту, станешь ли ты порицать его за это?

— Какова его своекорыстная мечта? — поинтересовалась княжна.

— Он любит повторять, княжна: «Свет дарует жизнь миру, любовь же дарует свет жизни». Слышала ли ты о том, как Осман завоевал любовь и руку своей Мал-хатун?

— Нет.

— То турецкое сказание о любви. Магомет еще мальчиком услышал его от матери, и с тех пор его не оставляет одна мечта, которая в его жизненных планах подобна высокому окну на восточном фасаде дворца, а именно — основному источнику благодатного света. Мысль эта захватывает его с особой силой во дни полнолуния, и тогда он вскакивает в седло и, подобно Осману, уносится в какое-нибудь уединенное место, а там, обратив воображение свое в виночерпие, доводит себя воображаемым вином до счастливого оцепенения.

Шейх подался вперед, поймал взгляд княжны и удерживал, не упуская ни одной смены выражения.

— Он убежден — и весь сонм джиннов, крылатых и бескрылых, служителей мудрейших владык, не в состоянии развеять эту мысль, — что рано или поздно повстречает женщину, наделенную исключительным умом, безупречной душою и несказанной красотой. Когда именно видение это станет явью, есть одна из неразгаданных тайн, ключи от которой в руках Времени, однако он ищет ее, ищет непрестанно, потому что первый взгляд на нее станет для него первым уроком в тайной науке, имя которой любовь. Он узнает ее сразу же, ибо в миг их встречи в сердце у него зажжется лампада, и именно по ее свечению, а не по сиянию солнца дух его проведает о присутствии ее духа. И поскольку вера его, о княжна, несокрушима, в будущей его столице ей уже уготовано место, которое даже сейчас называет он Чертогом Любви. Ах, сколько часов провел он, размечая планы этого чертога! Он поместит его в Садах Совершенства, славу которых составят беспримерные деревья, птицы, цветы, беседки, ручьи, холмы и тенистые долины. Или не изучил он устройство садов Захра, созданных Абд ар-Рахманом? Сам же чертог разделен будет на отдельные залы, дворы и палаты, где выдержаны будут идеальные пропорции, подпирать их своды станут тысячи и более колонн, стены же будут украшены золотом и жемчугами, а широкие арки в стиле Альгамбры завешены будут шелковыми занавесами, многоцветными, точно райские птицы. И когда он отыщет ее, свою царицу, свою Мал-хатун, Душу Песни, Дыхание Цветка, Лилею Лета, Жемчужину Омана, Луну Раджиба, туда, где она поселится, не будет доступа однообразию, а вздыхать она станет, лишь оказавшись с ним в разлуке. Такова, княжна Ирина, единственная мечта принца, которая не соприкасается с судьбами мира. Усматриваешь ли ты в ней тщеславие или душевную черствость?

— Нет, — отвечала она, прикрывая лицо, ибо глаза шейха сияли ярко и прожигали насквозь.

Тогда он преклонил колени и поцеловал мрамор у ее ног.

— Я — посланник принца Магомета, о княжна, — произнес он, вставая. — Прости, если слишком долго медлил с этим оповещением.

— Его посланник? Но какова его цель?

— Мне страшно, я трепещу.

Он вновь поцеловал плиты пола.

— Заверь, что даруешь мне прощение, — хотя бы ради того, чтобы ко мне вернулось мужество. Нестерпимо дрожать от страха.

— Ты не совершил ничего дурного, шейх, если только не признать проступком то, что портрет своего хозяина нарисовал пристрастно. Говори.

— Три дня назад, о княжна, ты была в гостях у Магомета.

— Я? В гостях у Магомета?

Она поднялась с кресла.

— Он принимал тебя в Белом замке.

— Он, а не комендант?

— Он и был комендантом.

Она опустилась обратно, сама не своя от удивления. Шейх тут же заговорил:

— Принц Магомет прибыл в замок как раз тогда, когда были замечены ваши лодки, и поспешил на причал, дабы в случае опасности прийти вам на помощь… Но, княжна, далее язык отказывается мне повиноваться. Как, не нанеся оскорбления, поведать о том, в какое волнение он пришел, увидев тебя? Позволь высказаться напрямую. Первое его впечатление зиждилось на ряде совпадений: вы оказались у причала почти в один и тот же момент, место вашей встречи было столь странным и необычайным, что казалось, буря наслана самими Небесами. Увидев тебя, услышав твои слова, он вскричал в своем сердце: «Это она! Это она! Моя царица, моя Мал-хатун!» И вчера…

— Нет, шейх, воздержись пока от дальнейших пояснений. Привез ли ты мне послание от него?

— Он просил меня, княжна Ирина, воздать тебе достойные почести, как если бы ты уже была хозяйкой его Чертога Любви в Садах Совершенства, и обратиться к тебе с просьбой дозволить ему прийти лично, поцеловать твою руку, поведать тебе о его надеждах и излить к твоим ногам его любовь, черпая ее из сердца пригоршнями щедрее, чем любой мужчина черпал для любой женщины.

Шейх, пока произносил эти слова, готов был пожертвовать своим правом первородства ради того, чтобы видеть ее лицо.

Она же спросила совсем тихо:

— Или он сомневается в том, что я — христианка?

В голосе не было гнева; ритм его сердца участился втрое, и он поспешил ответить:

— «То, что она — христианка! — да запечатает Аллах мои уста, если я неточно передаю его слова! — То, что она христианка, лишь делает мою любовь сильнее. Понимаешь, шейх, — клянусь своей арабской верой, княжна, я цитирую его дословно, не изменяя ни буквы, — ведь и мать моя была христианкой».

Мы видели, как утром того же дня подобный вопрос задал княжне Константин, и она ответила без колебаний; на сей раз ответ прозвучал далеко не сразу.

— Передай принцу Магомету, — произнесла она после долгого молчания, — что предложение его было изложено мне достойнейшим образом и уже потому заслуживает снисходительного ответа. Его фантазии ввели его в заблуждение. Я никак не могу быть женщиной из его видения. Она — молода, я — стара, пускай и не годами. Она веселого нрава, я — серьезного. Она — жизнерадостна, полна надежд и радости; я была рождена и взращена в горе, а религия, которой я отдала свою юность, теперь стала для меня пожизненной опорой. Ей по душе будет роскошь, которой он ее окружит, была бы она по душе и мне, если бы уже очень давно в слух мой и мысли не проник грозный текст: суета сует и всяческая суета. Пока очарование ее свежо, она будет ради него очаровывать весь мир, я же на это не способна, ибо мысли мои заняты иным миром и дни мои на земле есть лишь ступени на пути туда. Передай ему, о шейх, что, пока он мечтал о дворцах и садах, способных затмить творения калифа Абд ар-Рахмана, я мечтала о чертоге, красою своей не идущем в сравнение с произведениями земных зодчих; если он спросит подробнее, ответь, что знаю я о нем лишь одно: чертог этот создан не человеческой рукой. Скажи ему, что я не отвергаю подобной возможности полностью, ибо все доброе и благородное неизменно вызывает у меня приязнь, а потому душа моя может склониться к его душе; однако ныне Бог и Сын его Христос, Богоматерь, ангелы и страждущие мужи и жены полностью занимают мое сердце и воображение, и, служа им, я не помышляю ни о каком ином счастье. Возможно, я стану чьей-то женой, но не поддавшись искусу власти или зову любви — причем словами этими я отнюдь не высказываю презрения к нежному чувству, поскольку, как и все признанные добродетели, оно имеет начало от Бога, — нет, шейх, дабы проиллюстрировать то, что в противном случае может остаться для принца не до конца ясным, скажи ему, что я бы, может, и стала его женой, если бы тем самым смогла спасти веру, которой придерживаюсь, или как-то ей поспешествовать. Вот тогда, если бы я даровала ему любовь, жертва моя спасла бы ее от всякого дурного налета. Сможешь ли ты все это запомнить? Сможешь верно передать смысл?

К моменту, когда она договорила, вид шейха разительно изменился: голова его опустилась на грудь, а поза и выражение лица свидетельствовали о полном отчаянии.

— Увы, княжна! Как могу я передать такие слова тому, чье сердце алчет твоих милостей?

— Шейх, — произнесла она сочувственно, — мне представляется, судя по твоим поступкам, что ни у одного повелителя не было еще слуги равного тебе преданностью. То, как ты передашь своему повелителю мои слова, станет, если сохранится в истории, служить образцом для всех будущих посланников.

С этими словами она поднялась, протянула ему руку — он ее поцеловал и, поскольку княжна осталась стоять, встал тоже.

— Сядь, — повторила она, и через миг оба вновь заняли свои места, она же повела разговор дальше: — Ты спросил меня, шейх, слышала ли я историю о том, как Осман завоевал любовь и руку своей Мал-хатун; ты сказал, что это турецкая история о любви. Насколько мне известно, Осман был основателем рода принца Магомета. Если ты не слишком утомился, расскажи мне эту историю.

Поскольку рассказ предоставлял ему возможность выразить в поэтических строках свои нынешние чувства, шейх с радостью принял предложение и, по причине соответствующего состояния его духа, проявил выдающееся красноречие. Слушая, княжна то и дело роняла слезы. Когда сказитель закончил, было уже больше трех часов пополудни. Аудиенция завершилась. На всем ее протяжении не была княжна столь любезна, как когда вела его меж колоннами портика, а прелесть ее раскрылась во всей своей глубине, когда она прощалась с ним на верхних ступенях.