Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 49)
Закончить эту пылкую речь ему не довелось. Решительно отняв руку, княжна приказала ему молчать и отвечать только на ее вопросы. Он так изумился, что действительно замолчал.
Она же тем самым выиграла время для размышлений. С ее точки зрения, она попала в неприятную, чреватую всевозможными напастями ситуацию. Ей хотели оказать честь, даровать ей величайшее благо в империи — делая такие предложения, никто не сомневается в моментальном и благодарном согласии. Она вспомнила, чем обязана императору, и глаза ее наполнились слезами. Она его уважала и почитала, но стать его императрицей не могла. Высочайший титул не содержал для нее соблазна. Но в какие слова облечь свой отказ? Она воззвала о помощи к Богородице. И путь представился ей тут же. Во-первых, нужно избавить своего благодетеля от отказа; во-вторых, ни церемониймейстер, ни придворные не должны узнать, как пойдет дело и чем закончится.
— Встань, о высокородный, — проговорила она ласково, но твердо. — Я, получившая великую весть, благодарю тебя и обещаю, что если когда вступлю на престол, то обязательно про тебя вспомню. Однако я так ошеломлена услышанным, что сейчас сама не своя. А потому, о высокородный, могу ли я попросить тебя еще об одном, высочайшем одолжении? Запомни произнесенные мною только что слова, а потом оставь меня — оставь готовиться к тому, что будет завтра. Одному только Господу, Сыну его и ангелам ведомо, как отчаянно я сейчас нуждаюсь в водительстве и здравом совете.
Ему хватило ума заметить ее волнение, а также то, что лучше всего ему будет уйти.
— Я покину тебя, княжна, — произнес он, — и да ниспошлет тебе Пресвятая Дева частицу своей мудрости.
Когда он подошел к двери, она задержала его вопросом:
— Скажи мне, высокородный, его величество сам прислал тебя с этим посланием?
— Его величество доверил мне эту честь.
— В котором часу мне его ждать?
— После полудня.
— Тогда доложи, что дом мой будет в его распоряжении.
Глава XVII
СВАТОВСТВО ИМПЕРАТОРА
Около десяти часов дня, последовавшего за тем, когда княжна Ирина получила это неожиданное послание, галера с тремя рядами весел, так называемая трирема, обогнула со стороны моря мыс, примыкавший к владениям княжны Ирины в Терапии.
Нос галеры был богато украшен резьбой и позолотой. Ростром служила фигура Богоматери панагии, или Знамения Константинопольского. Широкий квадратный парус был вишнево-красным, а весла, по шестьдесят на каждом борту, были выкрашены ему в тон в ослепительно-алый цвет. Когда парус наполнялся ветром, на нем прочитывался шитый золотом греческий крест. Ближе к корме над палубой был поставлен пурпурный навес, в тени которого вокруг трона сидели с чинным и серьезным видом царедворцы в изумительных одеждах; меж ними сновали отроки в белых рубахах, с непокрытыми головами — они окуривали высоких особ благовониями из покачивающихся кадильниц. Ближе к носу вольно стояли телохранители из личного отряда императора, в полном вооружении, — вместе с отрядом трубачей и герольдов, сиявших таким великолепием позолоченных труб и табардов, что все судно так и сверкало роскошью; они заполняли пространство от левого борта до правого. Император восседал на троне.
Галера, которой слаженные взмахи весел придавали вид живого существа, издалека напоминала огромную птицу с фантастическим оперением, и едва горожане заметили ее мерное плавное скольжение, как ими овладела страшная суматоха. Целая флотилия мелких суденышек, поспешно спущенных на воду, пустилась наперегонки, чтобы встретить галеру и сопроводить ее в бухту, — и еще до того, как она встала на якорь, весь берег уже кипел жизнью и разговорами.
Первым делом на пристань у ворот дворца княжны высадился отряд стражников. Поняв смысл этого действия, туда же бросились и горожане: дело в том, что после того, как азиатский берег Босфора был занят турками, император почти не показывался в Терапии. Потом на берег спустилась свита — ее члены прошествовали по накрытым коврами трапам, а за ними под громкое и дружное гудение труб сошел и сам Константин.
Переместившись в легкую лодку, император остался стоять на всем пути к берегу, чтобы подданные могли им полюбоваться; тот вид, в котором он предстал, — шлем, облегающая кираса, красные шелковые рукава-буфы, ноги ниже узкой юбки с богатой вышивкой покрыты кольчужными чулками сложного плетения, туфли на стальной подошве, пурпурный плащ, ниспадающий от плеч до самой земли, шпоры, великолепный меч — все это блистает золотом и самоцветами, — безусловно, соответствовал его высокому званию.
Увидев благородное лицо под поднятым забралом, зеваки возвысили голоса в приветственном крике:
— Бог и Константин! Да здравствует император!
Похоже, смертельные распри, раздиравшие столицу, Терапии не достигли. Вскинутой головой, блеском глаз, любезными и при этом величественными поклонами, раздаваемыми направо и налево, Константин продемонстрировал, какое удовольствие доставил ему такой прием.
Под долгий трубный аккомпанемент он прошел через надвратный павильон и по вьющейся, усыпанной ракушками дорожке к широким ступеням, которые вели к портику дворца; он поднялся по ним первым; там его ждала княжна.
Она стояла посреди группы своих дам — юных, прекрасных, высокородных; одетая с еще большим вкусом, чем обычно, она поражала грацией и самообладанием, поражала красотой — такою она не отличалась даже в детстве, в летучий миг девственного цветения; хотя портик был украшен подобно настоящему саду — лозы, розы, цветущий кустарник, — глаза суверена были устремлены лишь на нее.
Он остановился у самого ряда колонн с канелюрами и выпрямился, улыбаясь, как подобает поклоннику, и сохраняя величие, как подобает монарху. Она сделала шаг вперед, преклонила колени и поцеловала его руку, а когда он помог ей подняться — румянец еще не исчез с ее лба, — она произнесла:
— Ты есть мой владыка и благодетель; памятуя это, а главное — все те благодеяния, которыми ты неустанно осыпаешь твой народ, приветствую тебя, о повелитель, в доме, который является твоим даром.
— Не говори так, — отвечал он. — А уж если тебе хочется за что-то меня похвалить, хвали за то, что потребовало от меня усилий, а не за то, что само по себе служило наградой.
— Наградой!
— Безусловно, чем еще можно назвать удовольствие и душевный покой?
После этого она одно за другим перечислила имена своих спутниц — они приближались, опускались на колени и целовали пол у ног императора, и для каждой у него находилось любезное слово, ибо он никому не позволял превзойти себя в галантности по отношению к достойным женщинам.
В ответ он перечислил звания сопровождавших его царедворцев: его брат — впоследствии ему выпала честь умереть рядом с владыкой; великий воевода, генерал армии; великий дука Нотарас, адмирал флота; старший конюший (протостратор); верховный казначей империи (логофет); смотритель за финансами; командующий дворцовой стражей (куропалат); хранитель пурпурных чернил; хранитель тайной печати; старший дворецкий; начальник ночной стражи; старший егерь (протосинег); начальник иноземной стражи (аколуф); профессор философии; профессор красноречия и риторики; старший стряпчий (норнофилекс); старший сокольничий (протоиракер) и другие — он называл их одного за другим и официально представлял княжне, не смущаясь тем, что со многими из них она уже была знакома.
То были по большей части мужи преклонных лет, искушенные царедворцы. Подчеркнутая церемонность, с которой они приветствовали княжну, всколыхнула ее женские инстинкты: в силу чуткости и сообразительности она без всяких слов поняла, что каждый из них, прикасаясь к ее руке, полагал, что держит руку будущей императрицы. Последним ей был представлен церемониймейстер. Он вел себя особенно официально и отстраненно; этот хитроумный дипломат не только помнил, что хозяин не спускает с него глаз, но и сомневался в исходе предприятия куда сильнее, чем большинство его коллег.
— А теперь, — проговорила княжна, когда представления были закончены, — позволит ли благородный повелитель проводить его в приемную залу?
Император встал с ней рядом и предложил свою руку.
— Я прошу прощения у вашего величества, — добавила она, принимая ее, — дозволено ли мне будет переговорить с церемониймейстером?
Когда сей почтенный царедворец приблизился, княжна сказала:
— Вон там, под портиком, приготовлено угощение для свиты его величества. Окажите мне услугу, отведите туда своих коллег и будьте моим представителем за столом. Слугам можете отдавать любые указания.
Читатель ошибется, полагая, что из последующих описаний узнает о том, как выглядели самые модные церемонии того времени при греческом дворе. Если бы речь шла об официальном приеме, его бы заранее обсудили во всех подробностях на встрече представителей сторон в императорской резиденции и досконально продумали бы все до мельчайшей мелочи; после этого, если бы потребовалось, ускорили вращение земли и поторопили приход ночи — но ни на шаг не отступили бы от изначальной программы.
Приняв решение нанести княжне визит, Константин, со свойственной ему предусмотрительностью, подумал о том, как княжна ненавидит любые формальности и, дабы не застать ее врасплох, отправил церемониймейстера предупредить, какая честь ей будет оказана. После этого она могла планировать церемонию на свой вкус, то есть чувствовать себя хозяйкой положения. Отсюда — столы под сводами портика для пиршества высокородных мужей, которые потом могли прогуляться по саду. Именно такое устройство, нельзя не отметить, и позволило княжне остаться с Константином с глазу на глаз.