Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 45)

Последний был явно разочарован и не скрывал этого. Он отвел глаза, нахмурил брови и поразмыслил, прежде чем дать ответ; потом скрытое пламя вырвалось наружу.

— Князь, при всей твоей мудрости ты не в состоянии понять, сколь тягостно будет ожидание. Нет в природе ничего слаще, чем слава, а с другой стороны — ничего горше, чем бесплодное ожидание ее, когда до нее рукой подать. Какая это насмешка Провидения — пожинать величие только во дни заката! Я жажду познать его еще в юности, ибо именно тогда оно особенно желанно. Был один грек — не византийской породы, не с той императорской псарни, — он подчеркнул свою неприязнь презрительным взглядом в сторону Константинополя, — нет, то был грек древних времен, из истинных героев, тот, что и по сей день слывет в мире величайшим завоевателем. Ты думаешь, он был счастлив тем, что владеет всем миром? Радоваться земным благам — коню, дворцу, кораблю, королевству — пошло; обладать собственностью может любой человек; нищий полирует свой посох с той же целью, с которой царь золотит свой трон, — потому что он ему принадлежит. Обладание ведет к пресыщению. Однако, если ты достиг бессмертия, едва став взрослым мужем, оно останется при тебе, как кольцо при невесте, а невеста — при женихе. Пусть будет так, как ты говоришь. Я склоняюсь перед звездами. Между мною и троном стоит мой отец, добрый человек, на любовь которого я отвечаю любовью; ни я, ни кто-либо из моих соратников не посягнет на него. В этой части я приму твой совет, приму и в другой: будет человек, который точно заметит минуту часа, когда власть перейдет ко мне. Но что, если ты тогда будешь в отсутствии?

— Одно слово повелителя доставит меня к нему, а поскольку владыка может отправиться к праотцам в любой момент…

— Увы! — вставил Магомет с совершенно искренним сожалением. — Владыка может содержать свои границы в безопасности и даже расширять их все дальше, наводя страх на всех людей, однако рано или поздно смерть явится и к нему. На все воля Бога.

Князь с подобающей учтивостью продемонстрировал уважение к проявленным чувствам.

— Впрочем, я тебя перебил, — добавил Магомет. — Прошу за это прощения.

— Я собирался сказать, повелитель, что, если меня не будет с тобой рядом в тот момент, когда великий владыка, твой отец, испустит последний вздох — и, безусловно, вознесется на самые высокие горы рая! — отправь за мной гонца в Константинополь; может оказаться полезным, если комендант этого замка получит распоряжение постоянно держать для меня ворота открытыми и исполнять все мои указания.

— Дельное предложение! Я это обеспечу. Но…

Он вновь погрузился в задумчивость, князь же выжидал, наблюдая.

— Князь, — наконец произнес Магомет, — мне редко случается просить кого-либо об одолжении, ибо свобода делать что вздумается правителю так же мила, как простому человеку — свобода перемещаться, куда он захочет; однако в данном случае я нарушу свои же правила — как принято говорить у мусульман, отправляясь в плавание, «да прокладывать мне курс и бросать якорь с именем Бога». Услышав это, внемли дальше. Далеко не все из того, что ты мне сказал, мне до конца внятно. Насколько я понял, мне предстоит обрести несказанную славу на поле битвы. Поведай, далеко это поле отсюда или близко? Где именно? Кому предстоит мне бросить вызов? Место и возможность для битвы я найду везде, а если рядом их не окажется, мои спаги отыщут его за день пути. Воистину удивительно, сколь незначительный нужен предлог, чтобы один человек встал против другого не на жизнь, а на смерть. Однако — здесь-то и заключается главная трудность, — оглядываясь вокруг, я не вижу возможности начать совсем уж новую войну, с новыми соперниками, целями и притязаниями, итогом которой могло бы стать обретение великой славы. Полагаю, ты ощущаешь, что я блуждаю в потемках. Света, о князь, — даруй мне свет!

В первый момент мозг еврея, в котором хитроумие было рассыпано повсеместно, как добрая руда в шахте, встрепенулся от восхищения теми качествами, которые очевидным образом проявили себя в этом требовании, однако потом он взял себя в руки и спокойно отвечал — ибо предвидел этот вопрос:

— Моему повелителю некоторое время тому назад угодно было сказать, что, воротясь из хаджа, эмир Мирза поведал ему обо мне. Упомянул ли Мирза о моем запрете делиться теми предсказаниями, которые я ему доверил?

— Да, — отвечал, улыбаясь, Магомет, — и за его непослушание я полюбил его пуще прежнего. Он продемонстрировал мне, перед кем числит себя в особом долгу.

— Ладно, ведь если из этого открытия воспоследует какое-либо зло, винить в нем по справедливости нужно будет мою опрометчивость. Оставим это — однако скажи мне, принц Магомет: рассказывая обо мне, не упомянул ли Мирза о том, что наложенный мною запрет проистекал из осмотрительности и заботы о твоих интересах?

— Упомянул.

— И говоря о перемене в судьбах мира, о которой я тогда возвестил, о том, какой волной Восток нахлынет на Запад…

— И о падении Константинополя! — вскричал Магомет во внезапном пароксизме страсти.

— Воистину, а также о том, что тебе предстоит стать героем, повелитель! Не упомянул ли он еще об одном предупреждении, которое я ему сделал: для окончательной проверки гороскоп надлежит составить снова, прямо в том самом городе! О том, что в тот момент я находился на пути туда?

— О да, князь. Мирза — истинное сокровище.

— Благодарствую, повелитель. Твои слова дают мне возможность удовлетворить твою последнюю просьбу.

После этого, понизив голос, князь вернулся к своей обычной манере:

— Слава, которая тебе суждена, не связана с такими вещами, как участие в войне, ее непосредственный исход или место, где она состоится.

Магомет слушал, раскрыв рот.

— Повелителю ведомо о затянувшейся распре между папой римским и константинопольским патриархом; один объявил себя главою Церкви Христовой, другой настаивает на своем равенстве первому. Распря эта, как тоже ведомо повелителю, переносится с Востока на Запад, туда и обратно: один прелат отвечает другому, и в итоге вся Церковь разваливается на куски, и на каждом христианском языке понятия «Восточная церковь» и «Западная церковь» становятся столь же расхожими, как утренние приветствия.

Магомет кивнул.

— Так вот, повелитель, — продолжал князь, и в его магнетических глазах горел яркий свет, — нам с тобой ведомо, что столица христианства находится вон там, — он указал на Константинополь, — и что, завоевав этот город, ты отберешь его у Христа и передашь Магомету. Какое еще определение славы тебе надобно? Я прямо сейчас готов поименовать тебя Мечом Господним.

Магомет вскочил с кушетки и заходил взад-вперед, то и дело хлопая в ладоши. Когда экстаз прошел, он остановился перед князем:

— Теперь я вижу: бранный подвиг, который не удалось совершить моему отцу, предстоит совершить мне.

Он зашагал снова, продолжая хлопать в ладоши.

— Прошу прощения, — произнес он, опамятовавшись. — В великой своей радости я прервал твою речь.

— Сожалею, что вынужден и далее испытывать терпение повелителя, — с безупречной дипломатичностью отвечал князь. — Однако будет небесполезно дать еще одно пояснение. Через несколько месяцев после того, как мы расстались с Мирзой в Мекке, я прибыл в Константинополь и с тех пор каждую ночь, когда небо ясно, от зари до зари вопрошал звезды. Я не могу повторить повелителю все поставленные перед ними вопросы, ибо они были многочисленны и разнообразны, не стану описывать способы, с помощью которых я составлял гороскопы, однако все они, как я и надеялся, были связаны с датой основания города. Какие я делал вычисления — таблицы цифр, покрывших небо ковром алгебраических и геометрических символов! Методы астрологии хорошо изучены — я имею в виду законные методы, — однако, взыскуя истины, я обращался и к магическим арканам, запретным для правоверных. Семь ангелов добра, равно как и семь ангелов зла, начиная с Джубанладаса, первого среди добрых, небесного посланника, облаченного в шлем и с пламенным мечом в руке, прекрасного видом, и заканчивая Барманом, злейшим из злых, спутником и союзником ведьм, — я призывал их всех, дабы они сообщили мне, что знают. Когда настанет срок низвержения города: завтра, на следующей неделе, когда? Таково было бремя моих вопросов. Но, повелитель, ответа на них я не получил. Мне лишь наказали следить за церковным расколом. Финал, на который мы уповаем, так или иначе связан с этой междоусобицей — а возможно, именно в ней и спрятан искомый результат. Четко понимая, куда клонится дело, римский понтифик пытается достичь примирения, однако призывы его обращены к набегающему приливу. Ускорить ход событий не в наших силах, но и не в его силах его замедлить. Наш удел терпение — терпение. В конце концов Европа отпадет и оставит греков наедине с их судьбой; этот день, повелитель, мы должны встретить в полной готовности. Начало конца положено уже сейчас.

— И все же ты оставил меня в потемках! — вскричал, нахмурившись, Магомет.

— Однако же, повелитель, есть возможность заставить звезды заговорить.

Искуситель, похоже, заколебался.

— Есть такая возможность? — встрепенулся Магомет.

— С ней сопряжено одно условие, повелитель.

— Какое именно?

— Благополучие твоего отца-султана.