Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 20)
— Что ты есть? — спросил он.
Невнятность этого вопроса красноречиво свидетельствует о смятении князя; что до вошедшего ребенка, вопрос поверг ее в сомнения. Прозвучал ответ:
— Я — девочка.
За безыскусностью этих слов скрывалась невинность, отрицавшая всякую способность наводить страх, а потому он заключил вошедшую в объятия и усадил к себе на колени.
— Я не имел в виду, что ты есть, я хотел спросить, кто ты такая, — поправился он.
— Уэль — мой отец.
— Уэль? Понятно, а мне он друг, и я ему тоже; а это значит, что и мы с тобой должны подружиться. Как тебя зовут?
— Отец называет меня Гюль-Бахар.
— А! Имя турецкое, и означает оно Роза Весны. Почему тебе его дали?
— Мать моя была родом из Иконии.
— Понятно — из города, где раньше жили султаны.
— И она умела говорить по-турецки.
— Ясно! Значит, Гюль-Бахар — ласковое прозвище, не настоящее имя.
— Настоящее мое имя Лаэль.
Князь побледнел ото лба до подбородка, губы его задрожали, обнимавшая девочку рука затрепетала; заглянув ему в глаза, она увидела в их глубине слезы. Глубоко вздохнув, он произнес с невыразимой нежностью — и будто бы обращаясь к кому-то прямо у нее за спиной:
— Лаэль!
Слезы хлынули, он прижался лбом к ее плечу, так что его седые волосы смешались с ее каштановыми локонами, и, стоя недвижно, в тихом удивлении, она слышала, как он всхлипывает снова и снова, будто бы тоже став ребенком. Прошло несколько минут, потом, подняв лицо и увидев отзывчивое сочувствие на ее лице, он понял, что должен объясниться.
— Прости меня, — произнес он, целуя девочку, — и не удивляйся. Я стар, очень стар — старше твоего отца, и многое из того, что повергает меня в печаль, другим неведомо и никогда не будет. У меня когда-то…
Он осекся, вновь глубоко вздохнул, устремил взгляд на что-то далекое:
— У меня когда-то тоже была девочка.
Умолкнув, он взглянул ей в глаза:
— Сколько тебе лет?
— Следующей весной исполнится четырнадцать, — отвечала она.
— И возрастом она была как ты, и в остальном так похожа — такая же крошечная, с такими же волосами, глазами, лицом; и ее тоже звали Лаэль. Я хотел дать ей имя Рима, ибо мне она казалась песней, но мать ее воспротивилась: поскольку дочь наша — дар Господа, моя жена хотела в должный день и час вернуть ее ему обратно, и, чтобы желание это стало зароком, она назвала дочь именем Лаэль, что на древнееврейском — языке моем и твоего отца — означает «для Бога».
— Я вижу, что ты любил ее, — произнесла девочка.
— Очень любил — беззаветно!
— А где она теперь?
— Есть в Иерусалиме ворота, называемые Золотыми. Они выходят к востоку. Солнце, встающее над Масличной горой, падает на таблички из золота и коринфской бронзы, что даже ценнее золота, — и они вспыхивают розовым сиянием. И пыль у их каменистого основания, и почва рядом священны. Там, глубоко под землею, спит моя Лаэль. Над нею лежит камень — чтобы доставить его туда, потребовалось много быков; однако, когда придет последний день, она восстанет одной из первых — ибо она из избранных, что упокоились у Золотых ворот!
— Ах! Она умерла! — воскликнуло дитя.
— Умерла. — Увидев, как ее это поразило, он поспешил добавить: — Много я пролил слез, думая о ней. Какой она была нежной и правдивой! Какой красавицей! Мне ее не забыть. Да если бы и мог, все равно не забыл бы, но ты похожа на нее несказанно и теперь займешь в моем сердце ее место — и станешь меня любить, как она; я же буду любить тебя не меньше, чем любил ее. Ты войдешь в мою жизнь так, как будто ко мне вернулась она. Каждое утро я стану начинать с вопроса: где моя Лаэль? В полдень я буду спрашивать, добрый ли у нее выдался день, а вечером не предамся отдохновению, пока не узнаю, что сон принял ее под свое мягкое крыло. Станешь ли ты моею Лаэль?
Вопрос озадачил девочку, она молчала.
Он повторил:
— Станешь ли ты моею Лаэль?
Истовость, с которой он был задан, свидетельствовала о том, что князь алкал не столько любви, сколько предмета любви. Последний редко влечет за собой разжигание страсти, однако создает устремления не менее необоримые, чем те, что создает страсть. Одним из следствий наложенного на него проклятия было то, что он знал: рано или поздно неизбежно настанет день, когда ему придется скорбеть на похоронах всякого, кого он впустил в свое сердце, — и это отравляло ту радость, которую даровало ему потворство своим чувствам. Однако стремление любить не иссякало, порой становясь нестерпимым. Иными словами, он сохранил человеческую природу. Безыскусность и миловидность девочки разом завоевали его сердце, но когда она еще и напомнила ему о другой, упокоившейся навеки под тяжелым камнем перед воротами Священного города, когда неожиданно прозвучало имя той, утраченной, ему показалось, что он стал свидетелем воскресения, которое позволит ему вновь зажить той жизнью, к которой он привык в своем первом доме. И он повторил в третий раз:
— Станешь ли ты моею Лаэль?
— А может у меня быть два отца? — откликнулась она.
— Разумеется! — поспешно подтвердил он. — Один — родной, другой — нареченный; оба будут любить тебя одинаково.
Тут же на лице ее отразилась безграничная детская доверчивость.
— Тогда я могу быть и твоею Лаэль.
Он крепко прижал ее к груди и, покрывая поцелуями, воскликнул:
— Моя Лаэль вернулась ко мне! Бог моих отцов, благодарю тебя!
Она позволила ему изливать свои чувства, но некоторое время спустя произнесла, опустив руку ему на плечо:
— Вы с моим отцом друзья, я думала, что он здесь, вот и пришла тоже.
— А он дома?
— Думаю, да.
— Тогда пойдем к нему. Ты не можешь стать моею Лаэль без его согласия.
И рука об руку они спустились по лестнице, пересекли улицу и вошли в дом купца.
Он был обставлен просто, но удобно, в соответствии с достатком и родом занятий владельца. Надо сказать, что более близкое знакомство с князем успело развеять подспудные опасения, которые поначалу вызывала у Уэля возможность тесного общения последнего с его дочерью. Увидев, что незнакомец стар, богат, погружен в ученые занятия и несколько рассеян в житейских делах, отец начал тешиться мыслью, что знакомство с ним, возможно, окажется благотворным для его дочери — если она вызовет его интерес. А потому, когда они вошли вместе, он встретил их улыбкой.
С лица князя еще не полностью стерлись следы пережитых им чувств, и, когда он заговорил, голос его пресекался.
— Сын Яхдая, — произнес он, не садясь, — в былые времена у меня были жена и дочь. Обе скончались — как именно и когда, я говорить не в силах. Я свято храню верность их памяти. С того дня, как я их лишился, я успел обойти весь мир в поисках всевозможных вещей, которые, как я надеялся, вернут мне былое счастье. Я никогда не скупился на благодарность, восхищение, дружбу и благоволение, расточал их по отдельности и совокупно, расточал в изобилии, но меня никогда не покидало чувство, будто с меня причитается и что-то еще. Быть получателем счастья — не главное. Я многое пережил, прежде чем осознал, что сокровища добрых чувств существуют не для того, чтобы хранить их в закромах, что человек не может быть счастлив, не имея предмета, на который он их может излить. Вот, — он опустил руку девочке на голову, — я наконец-то нашел этот предмет.
— Лаэль — хорошая девочка, — с гордостью отвечал Уэль.
— Да, а потому позволь мне любить ее так же, как любишь сам, — попросил князь. Заметив, что лицо Лаэль стало серьезным, он добавил: — Дабы ты понял истинный смысл моих слов, скажу, что мою дочь тоже звали Лаэль и была она точной копией твоей, а поскольку смерть забрала ее в четырнадцать лет, то есть в нынешнем возрасте твоей Лаэль, я чувствую себя так, будто бы могила внезапно вернула мне то, что забрала.
— Князь, — сказал Уэль, — я достаточно ее ценю, а потому мог предвидеть, что она тебе понравится.
— Важно, чтобы ты понял, сын Яхдая, — не отступался князь, — что я прошу не только твоего дозволения любить ее, но и большего. Я хочу устроить ее жизнь так, как если бы она была моей родной дочерью.
— Но ты не отберешь ее у меня?
— Нет. В таком случае утрата твоя была бы сравнима с моей. Ты, как и я, отправился бы искать того, кто смог бы занять в твоем сердце ее место. Оставайся, как прежде, ее отцом, но позволь мне принять участие в сотворении ее судьбы.
— Происхождение ее скромно, — неуверенно отвечал купец, и хотя в глубине души он чувствовал себя польщенным, в отцовское сердце все же закралось сомнение, почти неотличимое от страха.
В глазах старого еврея засиял яркий свет, он вскинул голову.
— Скромно? — повторил он. — Она — дочь Израиля и наследница даров Господа нашего, а ему подвластно все. Судьбы людей — в его деснице. Он, а не ты и не я ведает, что ожидает это дитя. Поскольку мы оба ее любим, будем надеяться на все самое лучшее и высокое, а пока приуготовим ее к этому. Ради этого было бы хорошо, если бы ты позволил ей приходить ко мне, как ко второму отцу. Я, обучивший глухонемых Сиаму и Нило-старшего говорить, дам ей образование, какого не получишь даже в дворцовых чертогах. Перед нею раскроются все тайны Индии. Математика опустит небо к ее ногам. А самое главное — я просвещу ее в божественной мудрости. Одновременно, дабы избежать того, чтобы избыточная ученость сделала ее неприспособленной к современной жизни и лишила женственности, ты найдешь женщину, знакомую с нравами общества, и поселишь в своем доме в качестве воспитательницы и примера для подражания. Если женщина эта будет тоже из колена Израилева, тем лучше, ибо тогда от нее можно будет ждать преданности без зависти. Кроме того, сын Яхдая, не проявляй скупости ни в чем, что касается Лаэль. Одевай ее, как царскую дочь. Выходя из дому — а я буду устраивать ей прогулки по земле и по водам, — она будет сверкать драгоценностями, затмевая всех, даже самого императора. Не спрашивай в смущении: «Где взять на это деньги?» Деньги я найду. Что скажешь?