Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 167)
— Завтра, завтра — Ирина и слава. Звезды мне их обещали.
Судя по всему, для Магомета это завтра было лишь празднеством, которое сулило ему царскую роль в веселой игре, — и празднество это все не наступало.
В третьем часу пополуночи он проснулся снова. У ложа его кто-то стоял, частично заслоняя свет лампады ладонью.
— Индийский князь! — воскликнул Магомет, садясь в постели.
— Да, это я, повелитель.
— Который час?
Князь дал ответ на вопрос.
— Так рассвет уже так близко? — Магомет зевнул. — Скажи мне, — он мрачно уперся взглядом в посетителя, — первым делом скажи: почему ты здесь?
— Скажу, повелитель, и скажу истину. Хотел проверить, удалось ли тебе заснуть. Обычному человеку это было бы не под силу. Хорошо, что мир лишен дара предчувствия.
— Почему?
— Повелитель обладает всеми качествами победителя.
Магомет был польщен:
— Да, завтрашний день я сделаю великим. Но, индийский князь, какие тени тебя тревожат? Почему ты не спишь?
— И я хочу поучаствовать в завтрашнем деле, повелитель.
— В каком качестве?
— Я буду сражаться и…
Магомет прервал его смехом:
— Ты! — И он с ног до головы оглядел согбенную фигуру.
— У повелителя две руки, а у меня четыре, и я покажу их все.
Князь ушел к себе и вернулся с Нило:
— Взгляни, повелитель!
Негр был в воинском облачении короля Каш-Куша: корона с перьями, красно-синий плащ, ниспадающий до самых пят, — тело под плащом обнажено до пояса; ассагай, засунутый за белый кушак, юбка до колен, поблескивающая полумесяцами и серебряными пуговицами, сандалии, расшитые жемчугом. На левой руке его покоился щит с медным обводом и накладками; в правой руке он держал суковатую дубинку — веса ее хватило бы, чтобы завалить быка. Король взирал на молодого султана без всяческого смущения, скорее даже свысока.
— Вижу, понимаю и принимаю четыре руки индийского князя, — оживленно проговорил Магомет, а потом, несколько секунд полюбовавшись негром, повернулся и спросил: — Князь, у меня есть особое побуждение к завтрашнему… хотя, нет, клянусь прохладными райскими водами, побуждений у меня много. Открой мне свое. В твоих речах и действиях я заметил ненависть к грекам, столь же великую, как ненависть шайтана к Богу. Почему? Что они тебе сделали?
— Они христиане, — угрюмо отвечал князь.
— Это хорошо, князь, очень хорошо — даже Пророк считал необходимым очистить землю от этой мерзостной секты, однако этого недостаточно. Я не так стар, как ты, — Магомет упустил странный проблеск, мелькнувший в глазах его гостя, — я не так стар, как ты, однако мне ведомо: у такой ненависти, как твоя, должны быть личные причины.
— Повелитель прав. Стадо я завтра оставлю стаду. Среди перипетий битвы я стану выслеживать единственного врага — Константина. Это и можешь считать моим побуждением.
А потом он рассказал про Лаэль, про свою любовь к ней, ее похищение Демидом, призыв к императору о помощи, его отказ.
— Она была светочем моей души, — продолжил он страстно. — Я терял интерес к жизни — она его возродила. Для меня она была обещанием будущего, как утренняя звезда служит обещанием светлого дня. Я видел ее в снах, а на ее любви строил надежды, подобные сияющим замкам на горных пиках. Но мало того, что грек отказал мне в своей поддержке, чтобы отыскать и вернуть ее. Она и сейчас в плену и предназначена в жены христианину — христианскому священнику — пусть все дьяволы тягаются за его дух! Завтра я накажу тирана, он умрет собачьей смертью, а потом разыщу ее. О да, я ее разыщу, я ее разыщу, и, клянусь светом любви, я покажу, какие бездны ада способна отверзнуть ненависть!
В кои-то веки князь превзошел в хитроумии даже самого себя. В порыве страсти он забыл, какой невероятной чуткостью наделен владыка, с которым он беседовал; Магомет же, который не терял наблюдательности даже тогда, когда отшатывался от зловещего огня в огромных глазах, подметил нестыковки в его истории, равно как и то, что рассказана она только наполовину; он как раз собирался подтолкнуть своего Посланца звезд к полному признанию, но тут до шатра докатился далекий гул, сопровождавшийся топотом ног снаружи.
— Он настал, индийский князь, этот судьбоносный день. Приготовимся же, ты — к отмщению, я — к славе и… — Имя Ирины едва не сорвалось с его языка, но он осекся. — Призови моего постельничего и конюшего… Там, на столе, ты видишь мое оружие — булаву, которую мой предок Ильдерим держал в руках при Никополе, и меч Соломона… Велик Аллах, джинн и звезды на моей стороне, чего же нам бояться?
Через полчаса он выехал из шатра.
— Ветер дует в сторону города или от него? — спросил он у старшего аги янычар.
— В сторону города, повелитель.
— Да славится имя Пророка! Построй Цвет Правоверных колонной, по фронту шириною с проем ворот, и позови герольдов. Я буду у большой пушки.
Послав коня на парапет, он оглядел оттуда распростертое перед ним пространство до самого рва — кладбище исчезло бесследно: впереди было темно от собравшихся орд, ожидавших сигнала. Удовлетворенный, султан обратил взор к востоку. Никто не знал лучше его, что звезды приказали начать штурм до восхода солнца, — их имена были ему известны, они успели стать его друзьями. Наконец бесконечно мягкое сиреневое зарево замерцало над вершинами гор за Скутари.
— За дело! — обратился он к пяти герольдам в златотканых камзолах. — За дело, и, памятуя, что вас ждет мягкое ложе в раю, трубите так, чтобы камни выпали из своих гнезд, — никогда еще не был Аллах столь велик!
Последовало общее наступление, описанное выше; нужно лишь добавить, что у ворот Святого Романа осаждающих не встретили лучники и пращеметатели. Ров здесь был заполнен почти до уровня земли, откуда шел кверху пологий подъем. Это порождало желание броситься всей толпой через холм, представлявший собой развалины бывших привратных башен.
Воспламененные грохотом барабанов и воем рогов, осаждающие ринулись в пролом — тысячная толпа достигла подъема и там застряла, парализованная собственным количеством. Бойцы топтали друг друга, дрались, многие сваливались с подъема на правую и на левую сторону. Большинство этих несчастных оставались лежать неподвижно, — может, они еще и были живы, но только умножали кучу из пик, щитов и изувеченных тел; крики о помощи, стоны и молитвы беспомощно тонули в реве, доносившемся сверху.
Джустиниани все это предусмотрел. За отдельными камнями на вершине холма он поставил кулеврины — на современном языке это называлось бы «замаскированная батарея» — и направил орудия на подъем; в качестве охранения он расставил тут же лучников и копьеносцев. Более того, на обоих флангах он расположил по отряду с таким же вооружением, выстроив бойцов под уцелевшей стеной, — в результате пролом оказался полностью защищен.
Кондотьер, стоявший в ожидании, услышал сигнал.
— Ступай во Влахерн к императору, — приказал он гонцу, — и скажи, что штурм вот-вот начнется. Поспеши. — Потом он обратился к своим бойцам: — Зажгите спички, готовьтесь сбрасывать камни.
Мусульмане добрались до края рва; в этот момент с пушек сорвали маскировку, и командир-генуэзец отдал приказ:
— Стреляйте, братцы! За Христа и Святую Церковь!
И со стороны христиан полетели пули, болты, камни и копья, легко пробивавшие тонкие щиты и одежду из шкур; однако орда напирала, точно река, прорывающая плотину. Они уже стояли на подъеме. Оглядываться было бессмысленно — за ними наступающие шли стеной, по обе стороны рва. Ложиться было бессмысленно — только утонешь в кровавом болоте. Вперед, вперед — или смерть. Ну и что, если весь подъем устлан убитыми и ранеными? Что, если нога скользит? Что, если запах горячей крови щекочет ноздри? Что, если руки, чья сила трижды умножена отчаянием, цепляются за ноги, которые, в свою очередь, попирают лица и груди? Живые ломили вперед — подпрыгивая, спотыкаясь, пошатываясь; на их вой: «Золото — добыча — женщины — рабы» из-за дымящегося холма отвечали: «За Христа и Святую Церковь!»
И вот, преодолев пологий подъем, первые нападающие добрались до тяжелого участка. Нет времени передохнуть, присмотреть место поудачнее — какой смысл разбираться, что ждет впереди? Им нужно наверх — наверх они и отправились. Их пронзали стрелы и копья, крушили камни, кулеврины выплевывали пламя им в лицо и, сметая с узких уступов, сбрасывали вниз, на головы и щиты товарищей. У кромки скалистого холма с пугающей скоростью росла гора тел, превращаясь и в препятствие для защитников прохода, которым она мешала стрелять, и в преграду для наступающих.
Зарево над горами Скутари медленно превращалось в рассвет. К Джустиниани присоединился император. С ним пришел граф Корти. Они сердечно поздоровались.
— Ваше величество, день только начался, а посмотрите, каковы потери магометан.
Обратив взгляд туда, куда указывал Джустиниани, Константин вгляделся в дымовую завесу, но тут же понял, что может принести реальную пользу, и, заняв место между пушками, обратил свое длинное копье против несчастных, которые карабкались на все растущую кучу, — некоторые без щитов, другие безоружные, почти все уже неспособные драться.
День разгорался, куча росла вширь и ввысь, пока наконец христиане не вышли на нее, навстречу все ломящемуся вперед врагу.