Льюис Уоллес – Вечный странник, или Падение Константинополя (страница 149)
— Я получил приказ наказать их.
— От кого?
— От моего повелителя султана.
— Не очерняй своего господина. Я с ним знаком и почитаю его.
— Вчера они убили наших.
— Да, защищая свое добро… Ты заслуживаешь смерти, но мне нужно передать послание Магомету. Поклянись костями Пророка, что доставишь его, — и я тебя пощажу.
— Если ты и правда знаешь моего повелителя, тебе известно, что он гневлив и скор на расправу; раз уж мне суждено умереть, я предпочел бы умереть от твоей руки. Сообщи, что за послание.
— Идем со мной.
Они стояли рядом, пока побег и преследование не завершились, потом — поле почти выгорело, полыхали лишь отдельные части — граф отвел свой отряд обратно к его краю. Взяв у проводника копье, он передал его пленнику.
— Ты должен сделать следующее, — начал он. — Это мое копье. Отвези его своему повелителю Магомету и передай привет от Уго, графа Корти, который просит взглянуть на девиз и сохранить его в памяти. Он поймет смысл и будет тебе благодарен. Даешь клятву?
Девиз представлял собой флажок из желтого шелка с красным полумесяцем посредине и с белым крестом на его фоне. Взглянув на него, сын Исфендиара ответил:
— Если убрать крест, останется герб Силихдаров, телохранителей повелителя. — Посмотрев графу в лицо, он добавил: — В иных обстоятельствах я отдал бы тебе должные почести, Мирза, эмир аль-Хадж.
— Я сообщил тебе свое имя и титул. Отвечай.
— Я передам и копье, и послание повелителю — клянусь костями Пророка.
Едва турок отбыл в направлении Хисара, как из деревни высыпала целая толпа крестьян и крестьянок. Граф поскакал им навстречу и, получив в свое распоряжение всевозможные носилки, проследил, чтобы тела греков были собраны; вскорости траурный кортеж, сопровождаемый скорбными стенаниями, двинулся в сторону Константинополя.
Подозревая, что турки вскорости вернутся — ведь военных действий теперь не избежать, — граф Корти отправил гонцов по всему Босфору, предупреждая крестьян о том, чтобы они бросали свои поля и укрывались в городе. В результате процессия, сопровождавшая погибших крестьян, увеличилась многократно и к моменту прохождения моста над Сладкими Водами Европы превратилась в колонну, состоявшую в основном из женщин, детей и стариков. У многих женщин на руках были младенцы. Старики едва тащились, отягченные скарбом, который сумели прихватить второпях. Крепкие мужчины шагали позади, они гнали коз, овец и коров; воздух над дорогой звенел от воплей и молитв, а сама дорога была полита слезами. Говоря коротко, то был настоящий исход.
Корти со своими берберами задержался неподалеку от поля битвы в ожидании новых сил противника. К вечеру, отправив послание императору, он встал на охрану моста, и правильно сделал, потому что в сумерках турецкий нерегулярный отряд спустился с гор в поисках поживы и припозднившихся жертв. Однако после первого же укола мечом мародеры пустились наутек, и больше их уже не видели.
К полуночи дома и хижины в предгорьях опустели, почти вся территория от Галаты до Фанара на Черном море была предана огню. У греческого императора не было больше ни рубежей, ни провинций: все, что ему осталось, — это столица.
Многие беженцы, напуганные происшествием у моста, побросали свою поклажу, так что большинство из них вскоре после наступления темноты оказались у Адрианопольских ворот в самом плачевном виде — с пустыми руками, сломленные, несчастные.
Константин послал к воротам, навстречу похоронной процессии, факельщиков, а также могильщиков из Влахернской часовни. Поскольку новость о произошедшей резне и о том, что тела землепашцев будут выставлены на Ипподроме, огласили по всему городу, у ворот собралась огромная толпа. Возбуждение было всеобщим.
Носилок было двадцать, на каждой — необмытое тело в окровавленных одеждах, в том виде, в котором его подобрали. Факельщики встали справа и слева от носилок. Могильщики зажгли высокие свечи и выстроились впереди. В конце тащились изнуренные, покрытые пылью несчастные беженцы; поскольку они еще не поняли, что чудом спаслись и наконец-то в безопасности, они продолжали оглашать воздух своими жалобами. Когда огромная процессия миновала ворота и начала мучительное продвижение по узким улицам, она явила собой зрелище, равного которому в жалостности и скорби еще не видели.
Что бы там ни говорили, но мало что способно тронуть сердца так же сильно, как вид соплеменников, умерщвленных общим врагом. В этом смысле призыв императора оправдал его ожидания. Не будет преувеличением сказать, что весь Византий бросился на помощь, — люди скапливались на улицах, запруживали перекрестки, свешивались из окон и с балконов. Они издалека слышали пение могильщиков, заунывное и торжественное, и видели покачивающиеся свечи и факелы — и процессию встречало гробовое молчание; однако стоило ей миновать, стоило пронести тела мимо — особенно в тех случаях, когда бескровные лица страдальцев легко было рассмотреть в свете факелов, — толпа во всех мыслимых формах выражала ярость и скорбь: стонами, проклятиями, молитвами, и этот душераздирающий вопль, в невиданном своем единстве, сопровождал мертвых и летел за ними вслед, пока процессия не добралась до Ипподрома. Там дожидался император, верхами, в сопровождении свиты и стражи — и его присутствие придало горестному зрелищу вид народного единения.
Проведя носильщиков в середину овальной арены, император подал им знак опустить ношу и привлек к ней внимание горожан.
— Не будем спешить, — произнес он, — души их уже не с нами, а изувеченные тела наших несчастных соплеменников пролежат тут до завтра, и каждая их разверстая рана взывает к отмщению. А на следующий день мы дадим ответ, как намерены поступить — сразиться, бежать или сдаться.
Всю эту ночь не прекращались работы по укреплению ворот. Охрана была усилена, выход воспрещен. Интересно, что была поймана и задержана целая группа евнухов, принадлежавших султану. Некоторые греки в ярости своей призывали умертвить их, однако милосердие императора возобладало, и пленников отправили к их повелителю. Сопровождавшие их посланники принесли весть о закрытии ворот.
— Поскольку ни клятвы, ни договоры, ни покорность не способны обеспечить мира, начинай свою безбожную войну, — такие слова Константин велел передать Магомету. — Я верую в Бога, если он пожелает смягчить твое сердце, я только возрадуюсь; если он предаст город в твои руки, я безропотно покорюсь его воле. Но пока он не разрешит нашего спора, мой долг — жить и умереть, защищая свой народ.
Магомет ответил официальным объявлением войны.
Осталось сказать, что тела землепашцев были, как и обещано, оставлены на обозрение. Их положили в ряд возле Змеиной колонны, люди проходили мимо, рыдая; ночью трупы вывезли и погребли.
Еще горестнее то, что результат не оправдал ожиданий императора. Изъявление чувств — смеси горя и гнева — было громким, но на смену ему явился страх, и, когда началось формирование отрядов, воспоследовал позорный исход. Беглецов были тысячи, осталось около ста тысяч — да и тех удержало не столько стремление сражаться, сколько твердая вера в то, что Небеса защитят город.
После многонедельных усилий за оружие взялись пять тысяч греков — они и вступили в армию.
Глава IV
ОТКЛИК ЕВРОПЫ НА ПРИЗЫВ О ПОМОЩИ
Влюбленный мужчина, пусть даже и герой многих битв, робеет в присутствии возлюбленной, ему проще выступить против врага, чем попросить ее об ответной любви.
Смелость графа Корти перед лицом разъяренного льва в Синегионе создала ему в Константинополе репутацию непревзойденного храбреца; после истории с крестьянами она еще укрепилась, и теперь имя его было у всех на устах.
В первые дни после прибытия графа в город привычка ходить повсюду закованным в доспехи вызвала определенные нарекания, ибо обращенные на него взоры принадлежали по большей части поколению тех, кто был скорее склонен искать безанты на мирных пажитях, чем устремляться за славой на менее ухоженные поля битвы. Теперь с этой привычкой смирились, и, завидев его — верхом, в блестящих латах, — даже злопыхатели улыбались и молча посылали ему благопожелания, а если говорили вслух, то следующее:
— Ах, если бы Пресвятая Богородица послала нам побольше таких, как он!
Граф знал, что пользуется всеобщим расположением. Такие вещи мы почему-то узнаем, даже если их не произносят вслух.
В высших придворных кругах положение его было не менее многообещающим. Император не таил своего благоволения и вновь стал настаивать на том, чтобы переселить графа во Влахерн.
— Ваше величество, — сказал граф однажды, — моя галера и ее команда мне более не нужны. Прошу вас распорядиться ими по собственному усмотрению.
Константин с благодарностью принял это предложение:
— Сам Бог послал нам эту галеру. Я прикажу за нее расплатиться. Дука Нотарас, адмирал, условится с тобой о цене.
— Если ваше величество позволит мне поступить по-своему, — отвечал граф, — то он распорядится перевести галеру в одну гавань с торговым флотом; если война завершится победой вашего величества, тогда адмирал расплатится со мной, в противном же случае, — при этих словах граф улыбнулся, — полагаю, ни у меня, ни у вашего величества не будет возможности выйти в море.