Льюис Спенс – Мифы североамериканских индейцев (страница 17)

По вопросу отношения индейцев к вечным истинам профессор Бринтон писал в своей книге «Мифы Нового Света» следующее:

«Природа для язычника не является чем-то гармоничным, управляемым вечными принципами. Он считает, что это всего лишь хаос из беспричинных следствий, бессмысленная игра переменчивых духов. Он ничего не исследует, поскольку ни в чем не сомневается. Все события для него чудеса. Поэтому его вера не знает границ, а те, кто учат его, что сомнение греховно, должны быть в восторге от результатов своего труда.

Естественные религии редко предлагают больше, чем это негативное отношение к причине. Они очень терпимы. Дикарь, свободный от каких бы то ни было ясных концепций высшего божества, не претендует на то, что только его религия истинная. Если он побежден в бою, то воображает, что это произошло из-за превосходства богов победителя над его богами, и ему обычно не требуется других причин для обращения.

В этом положении об относительности могущества высших существ заключалась мощная корректива к доктрине о том, что судьба человека зависима от капризов богов. Ведь ни одно верование не являлось столь универсальным, как то, в котором каждому индивидууму приписывался отдельный дух-покровитель. Этот личный наставник оказывал постоянную помощь в беде. В снах он предлагал средства для достижения цели, давал советы и предостережения, защищал от опасности и всегда был готов расстроить махинации противника, все равно, божественного или земного.

Имея неограниченную веру в этого покровителя, приписывая ему действия, выполненные благодаря собственной смекалке и счастливому случаю, дикарь не имел угнетающей мысли о том, что он является рабом демонических сил, и справлялся с опасностями, поджидавшими его на охоте и на тропе войны без особых волнений.

Значительно более темной стороной такой религии являлся моральный аспект. Религиозное чувство никоим образом не являлось голосом совести. Индеец такали, заболев, добровольно признавался во всех своих грехах, однако об убийстве даже не упоминал, не считая таковое преступлением. Сцены распущенности одобрялись и поддерживались на всем континенте, как акты отправления культов. Во многих частях континента девственность свободно предлагалась или требовалась жрецом, как законное право. В Центральной Америке близнецов по религиозным мотивам убивали. Человеческие жертвы были обычным явлением на тропических территориях, да и в более высоких широтах не были чем-то из ряда вон выходящим. Отнюдь не редкостью был каннибализм, а в Перу, Флориде и Центральной Америке не было ничего необычного в том, что родители по велению жреца убивали собственных детей.

Философ-моралист, наблюдавший такие действа, должен был бы заметить в них одну успокаивающую черту. Вся история, как говорится, показывает человека, живущего под раздраженным богом и желающего умиротворить его кровавыми жертвами. Суть религии заключается в жертвенности, в подчинении наших желаний желаниям Господа.

Но жертва, когда она не является знаком благодарности, не может объясняться таким образом. Это не жертва, а замена наших желаний божественными. Божество злится из-за пренебрежительного к нему отношения, оно непременно отомстит, но только мы не знаем когда и где. Но, поскольку наказание – это все, чего оно желает, если мы накажем себя сами, оно будет удовлетворено. Лучше уж покарать себя самостоятельно, чем со страхом ожидать суда. Корнем всего является малодушный страх, не без некоторого смутного чувства неумолимости законов природы.

Рассматривая только эту сторону религии, древний философ заявил бы, что боги существуют только в восприятии их служителей. Современные философы утверждали, что «страх – отец религии, любовь – ее поздняя дочь», что «первая форма религиозного верования есть не что иное, как ужас перед неведомым» и что «ни одна земная религия не смогла развить из зародыша внутри себя хотя бы что-нибудь полезное для цивилизации».

Оглядываясь вокруг в поисках других стандартов, с помощью которых можно было измерить прогресс знаний о божествах в Новом Свете, наименее обманчивой представляется молитва. «Молитва, – цитирую слова Новалиса{5}, – в религии является тем же, что мысль в философии. Религиозное чувство молится, а разум думает». Гизо{6}, который в своем анализе пошел дальше, считает, что она подсказана мучительной убежденностью в неспособности наших желаний приспособиться к требованиям разума.

Вначале считалось, что вселенной правит божественный каприз, а не божественный закон и что следует желать в первую очередь материальную выгоду, а не духовные дары. Постепенная переоценка ценностей говорит о прогрессе религии.

Божественная молитва состоит из семи просьб, только одна из которых о временном преимуществе, и это наименьшее, о чем можно просить.

Какое неизмеримо огромное расстояние между ней и молитвой индейца нутка{7}, готовящегося выйти на тропу войны. «Великий Квахутце, позволь мне жить, не болеть, найти врага, не бояться его, застать его спящим и убить многих». Или между нею и просьбой гурона, обращенной к местному божеству, услышанной отцом Бребойфом.

«Оки, ты, живущий здесь, я обещаю тебе табак. Помоги нам, спаси от крушения, защити от врагов, дай хорошую торговлю и верни в целости и сохранности обратно в нашу деревню».

Это прекрасные образцы молитв низших религий. Другие, также аутентичные образцы, даны отцом Аллуэцем. В 1670 году он попал в отдаленную алгонкинскую деревню, никогда ранее не посещавшуюся белыми. Ее обитатели, потрясенные видом его бледного лица и черной рясы, приняли священнослужителя за божество. Они пригласили его в вигвам совета, вокруг него собрался кружок старых индейцев, один из которых приблизился к нему с двумя горстями табака и, под громкое одобрение остальных, обратился со следующей просьбой:

«Это очень хорошо, Черное Платье, что ты нас навестил. Яви нам свою милость. Ты есть Маниту{8}. Мы дадим тебе табаку.

Наудовесси и ирокезы уничтожают нас. Яви нам свою милость.

Мы часто болеем, наши дети умирают, мы голодаем. Яви нам свою милость. Услышь меня, о Маниту. Я дам тебе табаку.

Пусть земля родит нам кукурузы, реки дадут рыбы, болезни не будут убивать нас, голод не будет мучить нас. О Маниту, мы дадим тебе табаку».

В этой грубоватой, но трогательной просьбе, идущей от сердца нищих людей, видно только их несчастье, и ничего больше. В ней нет ничего, что могло бы порадовать глаз филантропа. Нельзя уловить ни слабого намека на стремление к духовному совершенствованию, ни убежденности в том, что через страдания мы очищаемся».

Мифологические системы разных групп индейцев имеют существенные различия, и это подтолкнуло многих торопливых исследователей к выводу, что они имеют разную природу. Однако тщательное изучение показало, что они в своей основе соответствуют всем великим мифологическим системам, а значит, и друг другу. Идея Бога, возможно зачастую странная и гротескная, тем не менее отчетливо выражена и в индейской мифологии. Каждая группа имела собственное слово в своем языке, обозначающее «дух». Некоторые из этих слов означали «тот, кто наверху», «тот, кто выше», «невидимый». Эти прилагательные применительно к божеству показывают, что первоначальная индейская концепция о нем была практически такой же, как и у примитивных народов Европы и Азии. Идея о Боге была идеей о великой могущественной силе, живущей на небе. Дикари видели, что с расположенной над ними тверди льется яркий свет, слепящий глаза. Из этого они делали вывод, что именно там, должно быть, находится жилище источника всей жизни, духовного совершенства.

Прежде чем человек стал пользоваться интеллектом и философией, научился пользоваться ими для формулировки своих теологических идей, божества, которым он поклонялся, вполне соответствовали его собственным этическим стандартам. Они являлись зеркальным отражением его морали или ее отсутствия, были, как и он, дикими, жестокими и жадными. Очень вероятно, что животные черты тотемных богов «прилипли» к тем божествам, которые выделились из этой системы. У дикарей не существовало идей о «плохом» и «хорошем» в нашем понимании этих терминов. Для них «хорошим» было все, что давало им какие бы то ни было преимущества, а «плохим» – то, что их огорчало или ранило. Только когда возникла и была принята система тотемизма с ее сложными табу и строгими законами, влияющими на разные стороны человеческой жизни, начала складываться система моральных ценностей. Убийство тотемного животного стало преступлением – святотатством. Убийство члена тотемного клана, кровного брата, следовало искупить, потому что он тотемной крови. Женитьба на женщине одной тотемной крови стала оскорблением. Отказ оказывать соответствующее почтение и приносить жертвы тотемным богам карался со всей строгостью, особенно по мере эволюции касты жрецов. Поскольку тотем – предок, ко всем предкам следовало относиться с почтением, и уважение к живым прародителям считалось большой добродетелью. Таким образом, медленно, но верно устанавливались моральные нормы.

Однако, и это представляется весьма странным, боги обычно освобождались от законов, которым подчинялись их почитатели. Среди богов мы часто видим убийц, детей, не проявляющих почтения к родителям, аморальных личностей и приверженцев полигамии. Это может объясняться тем обстоятельством, что их общие черты сформировались до установления тотемизма. Другим возможным объяснением является следующее: дикарь считал, что небожители не могут быть связаны теми же законами, которым он сам подчинялся. Как бы то ни было, американские боги не лучше и не хуже, чем божества в других мифологических системах. Некоторые из них склонны ко всяческим шалостям и обожают проказничать. В общем, они явно не дотягивают до преувеличенного благородства пантеона олимпийских богов. Но что еще более примечательно, мы обнаруживаем, что в системе индейских верований отсутствуют понятия о добре и зле. Время от времени индейцы возносят хвалу своим богам, обычно творцам, и это можно отнести к их добродетелям. Но они «хорошо» относятся к божествам только до тех пор, пока те обеспечивают им изобилие урожая или дичи, и изменяют свое отношение, лишь только этот процесс прекращается. Богам поклоняются не из-за того, что они воплощают высшую истину и справедливость, а по более прозаическим, насущным причинам, заключающимся в том, что, если их не удовлетворить жертвами, они прекратят обеспечивать людей едой и даже могут наслать мор на нерадивых поклонников. Отношения между божеством и человеком в ранние периоды истории можно условно назвать контрактными. «Принеси нам жертву, обеспечь нас подношениями, испарения которых являются нашей пищей, и мы позаботимся, чтобы у тебя был хороший урожай, дичь и все необходимое для жизни. Не будешь соблюдать эти условия – погибнешь». При такой системе вполне можно признать, что человеческие жертвоприношения шли в ход, только если считались абсолютно необходимыми для существования народа в целом, а вовсе не из-за кровожадности дикарей.