Людмила Уварова – Сын капитана Алексича (страница 7)
— Агронома из Огурчиков.
— Летописца?
— Да, плох старик. Должно, последние дни доживает…
Неожиданно для себя капитан решил пойти вместе с Петровичем. Но когда подошел к больнице, раздумал. В сущности, они были почти незнакомы. Старик мог бы даже удивиться — чего это к нему пришел малознакомый человек, с которым и пяти слов не было сказано.
— Я подожду тебя, — сказал капитан.
Петрович развел руками:
— Твоя воля, Данилыч.
Капитан присел на лавочку, стоявшую под деревом возле ворот.
Было уже по-настоящему тепло. Деревья пушились светло-зеленой молодой листвой, в воздухе кружились завистливо жужжащие шмели и пчелы, косые лучи вечернего солнца отражались в спокойных водах Москвы-реки, и, глядя на всю эту весеннюю благодать, капитан невольно вздохнул — умирать тяжело всегда, а особенно тяжело, должно быть, весной.
Он сидел задумавшись, опустив голову с чуть надвинутой набок фуражкой, и не сразу заметил подошедшего Петровича.
Петрович тяжело опустился рядом с ним. Глаза его казались очень светлыми, как бы начисто промытыми. Сухие губы плотно сжаты.
Он вынул трубку из кармана, рассеянно взглянул на нее.
— Вот и простился, — сказал тихо. — Думал, не признает, — нет, сразу признал…
— Плох? — спросил капитан.
Петрович махнул рукой. Чего там спрашивать!..
Капитан поднялся.
— Пошли?
Петрович не ответил. Прищурив глаза, смотрел мимо него, потом встал, кивнул кому-то:
— Иди сюда, Вася.
Это был Вася, внук агронома.
— Садись, посиди с нами.
Вася подошел, сел рядом. Лицо его, покрытое первым, уже стойким загаром, казалось строгим и печальным. Вокруг шеи повязан красный пионерский галстук.
— Вы что, у деда были? — спросил он.
— Да.
— Я тоже к нему.
Вася вынул из кармана папиросную коробку, показал ее Петровичу, снова спрятал.
— Вот несу ему…
— Покурить просит? — спросил капитан.
Слабая усмешка затеплилась в синих глазах мальчика.
— Что вы! Я майских жуков поймал, покажу ему. Все-таки первые жуки, самые первые!..
Петрович вздохнул:
— Вообще он природу сильно уважал…
— Да, — серьезно сказал Вася. — Это конечно.
Капитан пристально, не отрываясь, смотрел на хмурое лицо мальчика, на его сдвинутые брови, на круглый упрямый подбородок.
— Долго собирал? — спросил он мальчика.
— Кого? Жуков?
— Да.
— Долго. Они ведь самые первые…
Петрович отвернулся, поморгал, дергая клочковатыми бровями.
— Иди, сынок, он тебя, наверно, заждался…
Вася послушно встал. Петрович и капитан долго смотрели ему вслед.
— Он что, совсем один останется? — спросил капитан.
— Пожалуй.
Петрович откинулся на скамейке.
— Отец у него лет восемь тому помер от дизентерии, мать утонула, когда он еще совсем маленьким был…
Пожевал губами, сплюнул через зубы.
— Брат у него еще остался. Старше его, не то в Архангельске, не то в Мурманске рыбаком на сейнере плавает. Вот и вся его фамилия.
— Ты знаешь брата? — спросил капитан.
— Нет, не знаю. Он, по-моему, как уехал лет десять назад, так и не приезжал ни разу. Даже отца хоронить не явился.
— Значит, он совсем один остается, — сказал капитан.
— Вася-то? Один, в том-то и беда.
— Нехорошо это, — сказал капитан. — Мальчику в такие годы никак нельзя одному.
Петрович стал тщательно выбивать пустую трубку о каблук.
— Кто постарше, и тому тоже нехорошо.
— Что верно, то верно, — согласился капитан.
Петрович невесело усмехнулся:
— Я вот один живу уж сколько лет. И ты тоже…
Капитан сцепил пальцы обеих рук, внимательно разглядывая каждый палец, словно в первый раз увидел.
— А я не хочу, — сказал он.
— Чего не хочешь?
— Не хочу так жить больше. Хватит! — Помолчал, добавил упрямо: — Не хочу и не буду!
7
Когда схоронили старого агронома, капитан и Петрович выждали несколько дней, потом отправились к Васе.
В то утро капитан встал рано, едва рассвело, долго, тщательно скоблил щеки, потом отутюжил свою куртку, подшил свежий подворотничок.
Одевшись, он воровато оглянулся, будто кто со стороны мог его увидеть, подошел к зеркалу. Знакомое и в то же время словно бы чужое лицо глянуло на него узкими выцветшими глазами.