Людмила Уварова – От мира сего (страница 76)
Серафима Сергеевна не могла привыкнуть к ее озлобленности, иногда она пыталась уговорить Васю уйти из театра, в конечном счете можно найти другую работу, например вести кружок самодеятельности в каком-нибудь клубе или во Дворце культуры, но Вася обрывала ее на первых же словах:
— Театр — моя жизнь, меня из театра только ногами вперед вынесут!
…— А моя Ленка — прелесть, — сказал комбат. — Такой человечек вырос, признаться, и сам не ожидал!
— А я ожидала, — сказала Серафима Сергеевна.
Снова вспомнилась Лена, стоящая на перроне, зябко приподнятые плечи, темные отцовские глаза на маленьком лице…
— Муж у нее неплохой парень, — заметил комбат. — Я его даже, если хочешь, люблю, правда, он иногда зашибает.
— То есть, — не поняла Серафима Сергеевна, — как это зашибает?
— Любит выпить, однако боится Ленки и потому старается держаться, если сорвется иногда, то готов целые сутки просить прощения.
— А дети хорошие?
— Не то слово.
Комбат расстегнул плащ, вынул из бокового кармана конверт:
— Вот они какие. Это Маша, младшая.
— Вылитая Лена, — удивленно произнесла Серафима Сергеевна. — Одно лицо.
— Да, похожа, — отозвался комбат. — А теперь, погляди, старший…
Этот не был похож на мать. Щекастый, толстые, добродушно улыбающиеся губы, узкие, должно быть, светлые глаза. Почему-то глядя на него, думалось, у него светлые глаза и белокурые волосы.
— Скоро будет отцом семейства, — нежно проговорил комбат, но тут же, видимо, устыдился своей нежности, притворно сурово сказал: — Тоже, само собой, недостатков полный короб, сама знаешь, какие они теперь, современные молодые!
Серафима Сергеевна улыбнулась.
— Я что-то не то сказал? — спросил он.
— Ты когда-то говорил: когда люди начинают хаять молодежь и хвалить прошлое, это означает, что они состарились.
— Разве? Что-то я не припомню, чтобы я говорил так.
— Именно так ты говорил, — сказала Серафима Сергеевна. — Я хорошо помню.
Она дивилась собственной памяти, ведь столько лет миновало, а кажется, ничего не забыла, решительно ничего…
— Кого-нибудь из наших видел за эти годы? — спросила она.
— Почти никого, хотя несколько раз довелось повстречаться с капитаном Теличкиным. Помнишь его?
— Конечно, помню. Где ты его видел?
— Возле Большого театра. Специально приезжал в Москву на встречу. К слову, тебя там ни разу не видел.
— Да, я туда не ходила.
Он посмотрел на нее, приподняв бровь, и она поняла: угадал, почему она не появилась ни разу на встрече фронтовиков.
— Боялась? — Он почему-то понизил голос, словно не хотел, чтобы кто-то услышал его.
Она не скрыла от него правды:
— Да, боялась. Тебя боялась видеть.
— Я так и думал.
— Как Теличкин? — спросила Серафима Сергеевна.
Лицо комбата оживилось:
— Потолстел, глаза заплыли. А голос все тот же, командирский.
Капитан Теличкин славился на весь седьмой отдел своим голосом:
«Вы проиграли войну! Ваш преступный фюрер бросает в бой все новые войска, уже взялся за детей и за стариков, но ничего у него не получится, он обречен на поражение, и чем скорее он сдохнет вместе со своей преступной кликой, тем лучше для каждого из вас, тем благотворней для ваших жен и детей, помните об этом, солдаты!»
Теличкин никогда не повторялся. Всегда варьировал свои обращения к солдатам противника. К тому же его произношение играло не последнюю роль, в детстве он жил с родителями в Германии, учился в немецкой школе и сумел потому изучить язык во всех его тонкостях.
— Что он делает? — спросила Серафима Сергеевна.
— В последний раз, когда я его видел, он сказал, что работает в Рязани, на заводе, в многотиражке. Кроме того, регулярно выступает по заводскому радио.
— Это по нем, — одобрила Серафима Сергеевна.
— Он о тебе спрашивал, — сказал комбат.
— Что же ты ему сказал?
— Правду, ничего, кроме правды, давно тебя не видел, ничего о тебе не знаю, ведать не ведаю…
Ей послышался упрек в этих его словах, она взглянула на него, он смотрел в сторону. Несколько шагов они прошли молча.
— Теперь, пожалуй, повернем обратно? — спросил он.
— Пожалуй, — ответила она.
Он взял ее под руку.
— Не поскользнись ненароком.
— Хорошо, буду стараться, — ответила она.
Когда-то, когда она должна была переводить очередной допрос, он произнес эти же самые слова:
«Не поскользнись сегодня ненароком… — И пояснил: — Наши сумели раздобыть „языка“, такой еще ни разу не попадался».
«Чем же он славится?» — спросила Сима.
«Прежде всего, это доктор знаешь откуда? Из Бухенвальда. Не поладил с очередным каким-то штандартенфюрером, и его отправили на Восточный фронт. Я с ним поговорил немного, сразу понял: сутяга, дока, знает все юридические тонкости, может нарочно завести, закрутить, так что будь повнимательней».
«Это ты скажи майору Петрицкому», — сказала Сима.
Майор Петрицкий, красивый, молодцеватый, но, как считала Сима, не самый умный из всех майоров мира, проводил допрос.
Перед ним сидел упитанный, чисто выбритый, даже как-то франтовато выглядевший немец. Увидев Симу, немец галантно встал, поклонился, в темных, хорошо расчесанных волосах блеснул ровной ниточкой пробор.
«Ну и ну, — мысленно подивилась Сима. — Словно на светском приеме».
Сухо кивнула ему, села за стол рядом с майором Петрицким, раскрыла тетрадь.
— Стало быть, начнем, — сказал Петрицкий.
Доктор из Бухенвальда, безусловно, был личностью примечательной. Комбат был прав: доктор и в самом деле оказался докой не из последних. То и дело переспрашивал майора Петрицкого, каждый его вопрос долго, придирчиво обдумывал, отвечал не сразу, словно бы нехотя.
Сима видела: Петрицкий с трудом сдерживает себя, да и ей самой хотелось захлопнуть тетрадь, прекратить допрос, вызвать конвойных, чтобы увели пленного. Но — нельзя, нельзя…
— Значит, вы говорите, ваша часть дислоцировалась недавно? — спросил Петрицкий. — Когда именно? Назовите точное число!
— Точное число? — переспросил доктор. — А зачем вам точное число?
— Попрошу без лишних вопросов, отвечайте по существу, — приказал Петрицкий.