Людмила Уварова – От мира сего (страница 68)
— Хорошо, — сказала Серафима Сергеевна, — сейчас иду.
Доктор, моложавый, очень важный на вид, лоб озабоченно нахмурен, брови сдвинуты домиком, долго, пытливо расспрашивал ее о болезнях, которыми она когда-либо болела, хотя перед ним лежал ее лечебный лист, в котором все было подробно описано. Но, может быть, он не мог разобрать почерк регистратора?
— У меня изрядный букет хвороб, — сказала Серафима Сергеевна.
Не поднимая головы, молодой врач хмуро кивал, а сам писал что-то на большом листе бумаги шариковой ручкой красивого изумрудного цвета.
Он немного походил на Олега, ее бывшего зятя, с которым дочка прожила около полутора лет.
При мысли о дочке сердце ее сжалось.
Как-то она там, без нее? Такая неумелая, несмотря на свои годы, такая какая-то незащищенная, хотя и кажется с виду строптивой, ершистой, но на самом-то деле во многом совершенно беспомощная…
Дочку звали Васена, но Серафима Сергеевна звала ее Вася, и все, кто ее знал, также звали Васену Васей.
«Когда-нибудь, — думала Серафима Сергеевна, — когда-нибудь я расскажу ей о Васе, которого я любила и с кем не пришлось жить вместе».
Но вот дочь выросла, стала взрослой, даже очень взрослой, а она, мать, так и не рассказала ей ничего. Может быть, потому, что дочь, она заметила, сильнее привязана к отцу, чем к ней.
— У вас есть дети? — спросил молодой доктор.
— Есть, — ответила она. — Дочь.
Акцент у него был резкий, так обычно говорили по-русски немцы, словно рот набит камешками.
— Что делает ваша дочь?
— Она артистка.
Лицо доктора чуть оживилось. Должно быть, ему нравятся артистки.
— Артистка, — повторил он, впервые глянув на Серафиму Сергеевну светло-голубыми, почти прозрачными глазами. — Это хорошо.
И опять стал писать, опустив голову.
Снова вошла давешняя сестра, доктор сказал ей что-то по-чешски, сестра кивнула, потом взглянула на Серафиму Сергеевну.
— Теперь идемте ко мне, я дам вам талончики на процедуры…
«Ну и ну, — подумала Серафима Сергеевна, получив от сестры кучу разноцветных талонов. — Болячек у меня и в самом деле воз!»
А когда-то, в юности, она не понимала, что такое, скажем, зубная боль. Да, вот так вот, не понимала!
— Как может болеть кость?
Комбат смеялся. Удивительный у него был смех, раскатистый, что называется — от души, услышишь — сам невольно засмеешься.
— Чудик ты зеленый!
Так он называл ее часто. Чудик зеленый…
— Почему зеленый? — спрашивала она.
— Ну, если хочешь, голубой, — отвечал он, — или малиновый с искрой.
А еще он звал ее неведомо почему: «Фонариков», «Махоркин», «Курнопяткин» и уж совсем для нее одной, чтобы только она одна слышала: «Любименький мой».
С нею он окончательно раскрывался, бывал таким, каким не бывал ни с кем, — доверчивым, расслабленно-мягким.
— Наверно, ты здорово устаешь? — спросил он ее однажды.
— Есть такое дело, — ответила она. — А почему ты спрашиваешь?
Он вглядывался в ее лицо с какой-то горькой озабоченностью.
— Бледненькая ты стала, в чем только душа держится…
Она сказала нарочито бодро:
— Ничего. Как-нибудь выдюжу…
Но его не обманул веселый, беспечный тон.
— Война не для женщин, — сказал он тихо.
— Только сейчас понял? — спросила она.
— Не только сейчас, — ответил он, продолжая вглядываться в ее и в самом деле побледневшее за последнее время лицо.
А она подумала:
«Сказать сейчас или пока лучше ничего не говорить?»
Решила промолчать, сказать позднее, тогда, когда война кончится.
Теперь уже всем думалось, война вот-вот кончится.
Но до Победы прошло еще целых шесть месяцев.
Сима все решала: сказать или не стоит? Как лучше? Если сказать, может быть, он скорее порвет все прошлые связи и уйдет к ней? Ну, а вдруг почему-либо испугается? Что тогда делать? С кем посоветоваться?
В Москве у нее осталась мама. Вот уж кто никогда не мог бы дать нужный совет. Она была робкая, забитая, часто начинала беспричинно плакать, глядя на дочь.
— Глаз от тебя не оторвать, до того хороша!
И плакала все сильнее, все горше.
Поначалу Сима возмущалась:
— Что ты все плачешь, мама? К чему это?
Мама отвечала:
— Все к тому же.
Слезы текли по ее увядшим щекам. Глаза, некогда красивые, становились красными, распухшими.
Впрочем, и без того было понятно: мама плакала оттого, что ее жизнь сложилась неудачно, хуже трудно придумать — муж умер совсем молодым, она осталась с крохотным ребенком, без работы, без специальности, и теперь, когда дочь уже выросла, расхорошилась, с каждым днем становясь все красивее, все ярче, она стала непритворно бояться, что и Симина жизнь, несмотря на красоту, может так же неудачно сложиться.
Сима не советовалась с мамой, идти ли ей на фронт. Как-то вернулась поздно вечером, спустя неделю после начала войны, сказала:
— На днях ухожу.
— Куда? — спросила мама.
— На фронт, — ответила Сима.
Еще года за три до войны мама Симы устроилась сестрой-хозяйкой в подмосковный санаторий.
— Ты? На фронт? — переспросила мама. — А как же я?
В глазах мамы привычно блеснули слезы. Сима молча обняла ее, словно младшую, более слабую, прижала к себе, стала тихо гладить по узким, неспокойным плечам.
— Я не могу иначе.
— Почему не можешь? — всхлипнула мама.
— У нас весь курс подал заявление, все решили пойти на фронт.