Людмила Уварова – От мира сего (страница 65)
Она ничего не жалела для своей любви, готовая охотно пожертвовать ради нее, если надо будет, и самой жизнью.
«Да, все так, — продолжала она свой разговор, слышный и понятный только ей одной. — Но ведь моя любовь не обманула меня, я же была счастлива именно так, как хотела…»
Ей вспомнились те, далекие уже дни, когда она после долгой разлуки встретилась со своим любимым, как он не хотел ее видеть, боясь обременять, озаботить ее, однако все-таки, несмотря ни на что, она сумела настоять на своем, и они были вместе долгие годы, и она была по-настоящему счастлива, и ни разу, ни на минуту не пожалела о том, что выбрала его.
Разумеется, ей не пришлось жалеть о своем выборе, а что будет с Алевтиной? Как сложится дальнейшая ее жизнь и не придется ли ей пожалеть о необдуманном скоропалительном своем решении?
Бабушка спрашивала себя и не находила ответа. Неровный румянец то вспыхивал, то угасал на щеках. На лбу появилась неглубокая морщина, отнюдь не старившая ее. Алевтина не спускала с бабушки глаз.
Какая же она красивая! И до сих пор, право же, молодая. Папа в добрые минуты называл ее Дорианой, должно быть, ей суждено вечно оставаться молодой, невянущей, далекой от дряхлой, немощной старости.
Вечно?.. Разве есть что-либо вечное на этом свете? Недаром же говорится в каком-то стихотворении, которое учила еще в школе: «Ничто не вечно под луной…»
Или это не стихи, а поговорка? Как бы там ни было, а и в самом деле, ничто не вечно, все преходяще, решительно все. Выходит, и бабушка тоже может умереть? Вот так вот, как миллионы людей до нее, как миллионы после нее, она уйдет с этой земли, уйдет бесследно, навсегда, навеки.
Таков удел всех живущих на свете.
Ей стало страшно на миг. Уже имеющая известный опыт работы в больнице, там-то ей приходилось то и дело встречаться со смертью, она не могла, не хотела привыкнуть к мысли о том, что может потерять бабушку. Она так любила ее, ведь вся ее еще такая коротенькая жизнь прошла рядом с бабушкой, которая безошибочно знала и понимала все желания, мысли и чувствования Алевтины. И вдруг — может же такое случиться — ее не будет, никогда не будет.
Алевтина крепко, будто с мороза, потерла себе щеки. Лучше не думать, не представлять себе того, что может случиться. Неминуемо может случиться…
А бабушка в этот самый миг тоже думала о ней.
Ее внучка счастлива, да, конечно же счастлива, потому что любит впервые в жизни и, как ей представляется, любима. Впрочем, так оно, разумеется, и есть на самом деле. Не любить ее и вправду невозможно.
Опять Новый год. Еще один долгожданный, когда, кажется, теперь уже как есть будет по-другому и, само собой, неизмеримо лучше, чем было.
В больнице во всех коридорах, во всех палатах запах праздника — елочной хвои, мандаринов, сдобного теста: на кухне чуть ли не целую ночь пекли немыслимое количество пирожков с повидлом и с корицей.
По дороге в свой кабинет Вершилов миновал пост, ни одной сестры не было видать в окружности: должно быть, либо разбрелись по палатам, либо чай пьют в закутке, рядом со столовой. Возле стола с телефонами стояла рыхлая женщина в красивом фланелевом халате, в полуседых волосах тускло поблескивали бигуди, захлебываясь, частила торопливые слова в трубку телефона. До Вершилова донеслось:
«А еще передай ему, чтобы не ходил ко мне, не нужен он мне, на дух не нужен…»
Рядом стояли еще две больные, терпеливо ожидали своей очереди.
Это было явное нарушение правил: никто не имел права говорить по телефону с поста, но сестер не было, а Верши лов сделал вид, что ничего и никого не замечает. Пусть их говорят сколько угодно, больничная жизнь, прямо сказать, не самая веселая…
В кабинете было душно, окно закрыто, Вершилов открыл окно, в комнату мгновенно ворвался, заполонил все вокруг свежий, морозный, вкусно пахнущий нетронутым снегом воздух.
Вершилов постоял немного, бездумно глядя во двор, а там, под самым его окном, дрались воробьи. Дрались по-настоящему, налетали друг на дружку, трясли крыльями, крича без устали, должно быть, ругались на своем, воробьином языке. Вершилов засмотрелся на них, чудной народ эти воробьята! И вправду, задиры несусветные, особенно тот, головастый, с куцым хвостиком, забияка, видать по всему, изрядный, так и лезет в самую кучу. И вдруг, откуда ни возьмись, прямо на воробьев спланировал голубь, за ним другой, третий. Медленно стали кружиться, потом опустились на землю, и воробьи быстро разлетелись в разные стороны, как не было их никогда.
«И у людей так же, — подумал Вершилов, — суетятся, враждуют друг с другом, налетают один на другого, все в заботах, в повседневной суете…»
Мысленно рассмеялся. Вот так вот незаметно для себя становишься философом, наблюдая за животными или за птицами, а ведь философствовать, обсуждать всякого рода проблемы, зачастую даже незначительные, это, говаривал профессор Мостославский, прерогатива старости…
Впрочем, он, Виктор Вершилов, тоже уже состарился, разве не так? Уже на финишной прямой, ведущей к старости, к угасанию и потом дальше — к небытию…
В этот момент вспомнился Вареников. До чего суетлив, мелочен, эгоцентричен! Как любит себя, единственного дорогого… Он всегда боялся разговоров о смерти, даже простого упоминания о том, что придет последний, самый последний час. Еще в те, далекие годы, когда они жили в одном доме на Варсонофьевском, стоило завести разговор о том, что кто-то умер или кому-нибудь грозит тяжелый конец из-за болезни, как Вареников мгновенно прерывал:
— Хватит! Довольно! Никаких разговоров о смерти, мы все бессмертны, во всяком случае, я буду жить вечно наверняка!
Нет, он не шутил, не суесловил, потому что однажды они возвращались из школы и Вареников остановился, сказал:
— Знаешь, Витька, а что, если лет этак через пятнадцать — двадцать вдруг изобретут какое-нибудь средство, чтобы все люди стали жить вечно? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ну, пусть не все люди, а самые необходимые, самые лучшие из лучших…
Вершилов спросил тогда:
— Себя ты тоже, наверное, причисляешь к самым необходимым, к лучшим из лучших?
— Да, — ответил Вареников. — Угадал. Я конечно же не быдло, а необходимый, незаменимый, один из лучших, из самых избранных…
Глаза его смотрели серьезно, совершенно серьезно, без единой искры улыбки: разумеется, он был убежден в справедливости своих слов, как же иначе? Вершилову вспомнилось все то, что было спустя годы, их последний разговор здесь, в его кабинете, когда Вареников признался ему в своей нелюбви, больше того, в ненависти, которая постоянно жила в нем, вспомнилось постыдное разбирательство сперва на партбюро, позднее на общем собрании…
Надо отдать должное Вареникову: он держался спокойно, даже вызывающе, ироническая усмешка прочно прижилась на его губах, почти каждый вопрос он повторял, словно бы не веря, словно бы сомневаясь. «Так, — говорил он. — Стало быть, где и когда я познакомился с моим пациентом Ткаченко? — И, переждав какое-то время, как бы обдумывая каждое слово, отвечал все с той же насмешливой улыбкой: — Это было, если быть совершенно точным, в одна тыща семьдесят седьмом году, в санатории, в Геленджике, в сентябре месяце, когда был так называемый бархатный сезон…»
Он открыто засмеялся в лицо Самсонову, секретарю партбюро. Это когда Самсонов спросил его: сколько денег он получил у Ткаченко?
«Сколько я получил у Ткаченко? — повторил он вопрос и, помедлив, ответил: — Все мои, если хотите знать…»
Да, так было. Как выразилась Зоя Ярославна, он невероятно фрондировал, показывая всем и каждому свое презрение. Но это все была игра, одна лишь игра, ничто другое.
Потому что, как стало после известно, у следователя во время допроса он резко переменился, раскис, стал умолять о прощении и все валил на Ткаченко, на одного лишь Ткаченко, который добился своего и совратил его, совершенно безукоризненно честного, порядочного, без единой пылинки на совести человека…
«Ладно, — оборвал самого себя Вершилов. — Ни к чему вспоминать о Вареникове. Его нет и больше не будет…»
В дверь постучали. Вошла Клавдия Петровна.
— На пятиминутку, — пропела вежливо, стоя на пороге. — Все уже собрались, ждем вас…
— Иду, — торопливо отозвался Вершилов. — Прошу прощения, как это я оплошал? Вроде бы никогда не опаздываю…
— Бывает, — снисходительно проговорила Клавдия Петровна. — Да и на этот раз припоздали всего лишь минуты на три…
В ординаторской уже все собрались, ждали одного только Вершилова. Правда, почти тут же вслед за ним, запыхавшись, вбежал доктор Самсонов, но на него как-то не обратили внимания, уже привыкли к тому, что он постоянно опаздывает, ему прощали: больная жена, ребенок, жизнь трудная, к тому же еще недавно обитал где-то за городом, случалось, электрички не ходили, хорошо, что Вершилов уступил ему квартиру в Москве, в новом кирпичном доме, он хоть немного свет увидел.
Первой начала докладывать Клавдия Петровна, дежурившая ночью:
— Всего больных в отделении семьдесят три человека, наиболее тяжелые Мотылькова, Ямщиков, Бурмейстер. У Мотыльковой наблюдается известная ремиссия, некоторое клиническое улучшение, последний анализ крови дал повышение гемоглобина, уже не тридцать четыре, а тридцать восемь…
— Стало быть, все-таки улучшилась гематологическая картина, — заметила Зоя Ярославна. — Уверена, это из-за венгерского препарата, только из-за него одного.