Людмила Уварова – От мира сего (страница 6)
Уже в конце зимы он обычно начинал высаживать огурцы и помидоры. Два окна его кабинета и окно в спальне городской квартиры были завешены сочной зеленью, каждому, кто бы ни пришел в дом, Владимир Георгиевич с гордостью демонстрировал свой сад на окнах:
— Где еще такое вот можно было бы увидеть?
Ранней весной он отвозил рассаду на дачу и там высаживал на грядки, заботливо покрытые полиэтиленовой пленкой. Члены дачного кооператива «Резеда» дружно завидовали доктору Вареникову: шутка ли, у него, ни у кого иного, на целый месяц раньше, чем у всех остальных, поспевали огурцы и помидоры.
Первые овощи получали «нужники» — так он называл людей, чем-либо нужных и полезных ему. В этом деле доктор Вареников не знал себе равных: он входил в кабинет начальства, мягко, выжидательно улыбаясь, подходил к столу, молча вываливал из своего «дипломата» на стол свежие огурцы, помидоры, лук, петрушку.
Начальство удивленно разглядывало неожиданно появившуюся на его столе благодать.
— Что это? Откуда?
— Это — плоды моих рук, — все с той же улыбкой сообщал Вареников, скромно, но с достоинством демонстрировал ладони, покрытые мозолями, в порезах. — Это я сам, на своей даче вырастил…
И просил от чистого сердца:
— Попробуйте и семейство свое угостите, очень прошу…
Право же, ему нелегко было отказать. Тем более когда перед глазами красовались ярко-зеленые, в пупырышках огурчики, алые, упругие шарики помидоров, стрелы зеленого, сочного лука…
Точно такими же дарами он одаривал всех остальных «нужников».
Ему была с малых лет присуща практическая сметка, которой он не изменил ни разу.
Так, например, он гордился, что, в отличие от многих других родителей, не баловал своего сына — и тот вырос на диво послушным, уважающим отца мальчиком. Он умел ограничить в расходах свою жену, и она никогда не пыталась спорить с ним, не просила давать ей побольше денег на хозяйство.
— Когда надо будет, я сам прибавлю, — сказал он однажды и в самом деле, спустя два или три года посчитал возможным выдавать денег на хозяйство на полсотни в месяц больше.
Он сам решал, когда следует обновить гардероб жены, сшить шубу, купить плащ, демисезонное пальто, сделать выходное платье.
Когда он защитил кандидатскую, он справил себе новый костюм и подарил жене бархат на платье.
— Этот год для меня праздничный, — сказал он жене. — Я теперь кандидат и потому хочу, чтобы у тебя тоже был праздник. Сшей себе нарядное платье…
А сыну подарил велосипед.
Однако жена неохотно носила бархатную обнову. Вареников то и дело предостерегал:
— Смотри не посади пятна! Носи бережно! Помни, бархат нельзя чистить!
И она предпочитала надеть какое-нибудь старое, заслуженное платье, о котором можно было не думать каждую минуту, чтобы не испачкать и не залоснить его.
А сын, он тогда учился в седьмом классе, после очередного напоминания отца: «Езди осторожней! Не давай никому ездить на твоем велосипеде! Я тебе другого велосипеда покупать не собираюсь!» — сказал:
— Если хочешь знать, папочка, мне чего-то расхотелось ездить на велосипеде…
Отец не стал допытываться, почему расхотелось.
— Как хочешь, — ответил невозмутимо, на этом разговор кончился. И велосипед надолго повис в коридоре, на особом крюке.
Кроме дачи Вареников любил свой автомобиль. У него это была уже третья по счету машина. На второй год его женитьбы тесть купил ему старый «Москвич», верой и правдой прослуживший около двенадцати лет. После смерти родителей жены он сменил машину, ухитрился не без выгоды продать старый «Москвич», купил новый, потом, спустя несколько лет, и «жигуль» первой модели, предварительно, опять же с выгодой для себя, продав свой «Москвич».
Он стоял в очереди на новую машину, теперь он мечтал о «жигуле» третьей модели: красиво, нарядно и экономично, берет не так уж много бензина.
И еще одна особенность была у Вареникова: он не пропускал почти ничего, что валялось на дороге. Когда он ехал на работу, или на дачу, или с дачи, он часто останавливался дорогой, подбирал то кирпич, то кусок фанеры, то доску, то рулон руберойда, видимо упавший с чьего-то грузовика, и приторачивал к крыше своего «жигуля». Для этой цели у него в багажнике хранились веревки, несколько метров толстого каната, тоже, кажется, некогда случайно найденного где-то в лесу. Соседи втайне называли его «куркуль» и «скопидомок», даже если он и знал об этом, то нисколько не обижался.
— Это они мне просто завидуют, — говорил. — Потому что я хозяин, самый что ни на есть, настоящий, а они — дилетанты…
Однажды, едучи с дачи в город, он наткнулся на целый ящик цветного стекла, очевидно нечаянно упавший с какой-то машины.
— Вот это удача! — сказал Вареников сидевшему рядом сыну.
Сын улыбнулся. Он был совсем из другого теста, но возразить отцу или спорить с ним даже не пытался, просто не привык.
Цветные стекла вскоре нашли свое применение. Вареников пристроил к мезонину маленький уютный балкончик и весь верх выложил красными, зелеными и лиловыми стеклами.
— Упоительно красиво, ты не находишь? — спросил он жену.
И она — безликая, начисто растворившаяся в нем, никогда не помышлявшая хотя бы одним только словом перечить ему — охотно с ним согласилась:
— Да, действительно…
Больные относились к доктору Вареникову поначалу хорошо. Привлекали его глаза, казавшиеся теплыми, словно бы участливыми, кроме того, он умел слушать. Больной говорил, подробно рассказывая свои ощущения, припоминая ухудшения, ремиссии, Вареников слушал, время от времени вскидывал на больного глаза, записывая что-то в историю болезни. Случалось, что именно в эти минуты он думал о чем-то совершенно постороннем, интересном и нужном только лишь ему.
Когда он уходил, больной делился с другими больными:
— Что за человек! Какое сердце!
Но никому не дано было знать, что доктору Вареникову больные с их недугами, симптомами, которые кому-то могли показаться значительными, представлялись все на одно лицо.
И когда однажды Зоя Ярославна сказала при нем, что Вершилов, по ее мнению, умирает и выздоравливает с каждым больным, он про себя засмеялся. Переживать, волноваться за решительно чужих, посторонних людей, с которыми наверняка уже никогда не придется встретиться снова? Очень надо, лучше не придумаешь!
Можно скрыть любовь, можно иной раз скрыть и ненависть, но равнодушие, тем более если оно непритворно, скрыть невозможно.
Доктор Вареников был искренне, неподдельно равнодушен ко всем своим больным. И в конце концов больные начинали понимать это.
Может быть, попервости кто-то еще продолжал верить в его участливость, милосердное сердце, сострадание, но чем дальше, тем явственнее спадал с него налет отзывчивости, обнажая истинную сущность доктора Вареникова.
Однако ему это все было, что называется, до лампочки. Плевать на чужое мнение, плевать на больных, которые якобы в нем разочаровались.
Не надо было очаровываться, ни к чему такая роскошь в наше жестокое время! И право же, не так уж интересно мнение о нем его товарищей, врачей. Он сам о себе знает куда лучше и больше, чем любой из них. Хвалят ли они его или порицают, в любом случае ошибаются. Только он один знает подлинную себе цену, только один он, больше никто!
Наряду с чувствами, владевшими доктором Варениковым: равнодушием к больным, нелюбовью к своей работе и, наоборот, страстной привязанностью к даче, к своим, только ему принадлежащим вещам, в том числе и к собственному сыну, с привычным, достаточно умело скрываемым недоброжелательством к товарищам по работе, в нем уживалось еще одно чувство, нет, пожалуй, это можно было бы назвать страстью — ненависть к Вершилову. Доктор Вареников ненавидел Вершилова исступленно, почти одержимо, всей силой своей не раскрытой ни для кого души.
Он помнил очень ясно дни дружбы, некогда связывавшие их.
Должно быть, справедлива поговорка: «Нынешний враг — вчерашний друг».
Когда-то они были друзьями, учились в одном классе. Вареников жил двумя этажами выше. Каждое утро Витя Вершилов свистом вызывал его во двор — и они вместе отправлялись в школу. Витя свистел превосходно, никто во дворе не мог перещеголять его. И еще он отлично ходил на лыжах, плавал любым стилем, прыгал выше всех на уроках физкультуры. А Володя Вареников никакими особыми талантами не был отмечен, единственно, что его отличало: он умел почти молниеносно складывать в уме любые цифры.
Скажешь ему:
— Сколько будет триста двадцать пять плюс семьсот одиннадцать?
Подумает немного, совсем немного, ответит:
— Одна тысяча тридцать шесть.
Он очень редко ошибался, но, если ошибался, переживал не на шутку, не уставал повторять:
— Как это так вышло? Мне казалось, я сосчитал абсолютно верно!
Однажды учитель математики, благоволивший ему, спросил:
— А умножать ты тоже умеешь так же быстро?
— Нет, — ответил Володя. — Ни умножать, ни делить, ни отнимать так же быстро не умею. — И прибавил серьезно: — Такая уж у меня особенность — только складывать, только прибавлять.
Как-то Витя Вершилов признался Володе, что ему нравится одна девочка. Оказалось, эта же самая девочка нравится и Володе.
В тот год они оба перешли в восьмой класс, а девочка, ее звали Юля, училась в девятом.
Она была хорошенькой, правда, умеренно, можно было ожидать, что спустя несколько лет, когда отлетит девичья свежесть, она подурнеет, станет обычной, довольно дебелой теткой с чересчур выпуклыми глазами и слишком ярким румянцем.