Людмила Уварова – От мира сего (страница 41)
Подумала про себя:
«Видно, крепкий орешек и злюка, наверно, изрядная…»
Тут же оспорила себя с досадой. Как не совестно все-таки осуждать тяжело больного человека? И за что? За некую, вполне, к слову, допустимую иронию?
«Какая же я несправедливая, пристрастная баба, — мысленно обругала себя Зоя Ярославна. — Именно баба, а не врач!»
Но вслух постаралась со всей возможной доброжелательностью, терпеливо пояснить:
— Уверяю вас, врачи попусту словами не бросаются. Если вы верите врачу и, главное, хотите быть его союзником, иными словами, хотите выздороветь, это уже половина успеха.
— Почему не три четверти? — спросила Ариадна Алексеевна, внезапно щеки ее вспыхнули неровным, быстро погасшим румянцем, она негромко охнула, схватившись обеими руками за живот.
— Болит? — спросила Зоя Ярославна. — Вот именно сейчас? Здесь?
Ариадна Алексеевна кивнула. Зоя Ярославна присела на край постели, осторожно положила руку на живот Ариадны Алексеевны, гладкая, до сих пор еще покрытая летним загаром кожа, великолепная линия бедер, маленькие, почти девичьи груди. На лбу Ариадны Алексеевны выступили капельки пота. Глаза потемнели. Должно быть, она сейчас испытывала непритворную боль.
— Подождите, милая, — сказала Зоя Ярославна. — Сейчас я вам сделаю обезболивающий укол, потом дам бурже, и это все снимет боль.
Она быстро вышла из палаты, взяла у сестры на посту бутылку бурже и снова вернулась в палату. Сестра вошла вслед за ней, высоко приподняв шприц с обезболивающим раствором.
Она едва успела сделать укол Ариадне Алексеевне, как в палату вошла старшая сестра Клавдия Петровна.
— Зоя Ярославна, вас требуют в тридцатую, там больной буянит.
— Как так — буянит? И кто же? — спросила Зоя Ярославна.
— Новенький, вчера поступил, Садыков, без вас не желает колоться, говорит, чтобы вы его кололи, больше он никому не хочет доверять…
Все это Клавдия Петровна выпалила в один присест, распахнув широко дверь: дескать, давайте не задерживайтесь…
Лиза Корытова робко спросила:
— Еще нет ничего?
Она ожидала результат сканирования печени, которое ей провели два дня назад.
— Еще нет ничего, — ответила Клавдия Петровна. — Подождем до завтрашнего утра.
— До утра осталось не так уж и много, — сказала Зоя Ярославна, заметив, как омрачились Лизины глаза. — Подожди, девочка, наберись терпения…
Снова повернулась к Ариадне Алексеевне.
— Теперь выпейте ложечку бурже. Вот так…
Старшая сестра все еще стояла на пороге.
— Зоя Ярославна, я жду…
— Сейчас, еще минуту.
— Знаете, а мне лучше, — Ариадна Алексеевна слегка приподнялась на постели. — Честное слово, лучше!
Добросердечная Лиза тихо захлопала в ладоши.
— Вот и хорошо!
— Конечно, хорошо, — отозвалась Ариадна Алексеевна, снова обратилась к Зое Ярославне: — Правда, мне намного лучше…
— Я же вам говорила, — Зоя Ярославна с удовольствием посмотрела на разрумянившееся лицо Ариадны Алексеевны. — Все будет в порядке, обещаю вам!
Ариадна Алексеевна схватила ее руку, крепко пожала.
— Не уходите, побудьте у нас хотя бы еще немного…
— Да, правда, — взмолилась Лиза. — Не уходите, Зоя Ярославна, когда вы с нами, кажется, сама болезнь вас боится…
Бочкарева нарочито громко вздохнула.
— Как же, испугалась, держи карман шире…
Ариадна Алексеевна даже головы не повернула в ее сторону.
— Нет, в самом деле, побудьте еще немного с нами…
— Не могу, народ ждет, — ответила Зоя Ярославна.
Ариадна Алексеевна окинула взглядом старшую сестру, все еще стоящую в дверях.
— А у вас работа — не позавидуешь…
— Я люблю мою работу, — сказала Зоя Ярославна.
— Уверена, что вы любите, — согласилась Ариадна Алексеевна. — Но вам, скажу откровенно, и достается же от всех нас…
— Что же делать?
Зоя Ярославна улыбнулась.
— Теперь лежите, отдыхайте, до следующего утра…
«Да, я не солгала, я люблю мою работу, — думала Зоя Ярославна, едучи в метро домой, притиснутая к дверям с одной стороны грузным стариком в болонье, с другой — тетенькой, обремененной тяжелым рюкзаком, с двумя сумками в руках. — Хотя мне достается подчас, она права, эта милая женщина, еще как достается! И все равно, стоит жить хотя бы ради того, чтобы услышать: доктор, мне легче… Ради сознания своей силы, своего уменья, ради этого волшебства — когда в твоих руках жизнь человека и ты можешь снять боль, можешь облегчить страдания, можешь, наконец, радикально излечить, потому что ты доктор, целитель, кудесник своего рода. И это — самое важное, самое главное в жизни. Все остальное ерунда, ровным счетом ничего не стоит. Впрочем, — возразила она себе. — А сын? Мой сын, самый для меня дорогой в жизни? А Владик? Владик, которого я любила, может быть, сильнее всех?»
Мысль о Владике, как и всегда, привычно уколола ее в самое сердце. До сих пор она не могла еще спокойно думать о нем, не могла не вспомнить, чтобы сразу же не стало мучительно больно…
Она вынула из портфеля книгу, которую ей дали на пару дней, рассказы Честертона о всезнающем, мудром патере Брауне, стала читать, однако читать стоя, прижатой с одной стороны стариком в болонье, с другой теткой с рюкзаком и сумками, было неудобно.
И все-таки она отвлеклась, зачиталась, забыла обо всем, даже чуть было не проехала свою остановку.
В воскресенье Зоя Ярославна дежурила по больнице. Обошла все этажи, побывала на кухне, попробовала суп для желудочных больных, суп оказался из рук вон плохим — пересоленным, чересчур жидким, отправилась к шеф-повару в пищеблок, потребовала вылить весь бак, приготовить новый суп, более удобоваримый. Шеф-повар, тощий, как, должно быть, все повара на земле, с испитым лицом и впалыми глазами, — о нем ходил слух, что он горький пьяница, хотя никто никогда не видел его пьяным, — яростно утверждал, что суп отменный, лучше не бывает, но в конце концов уступил, клятвенно пообещав приготовить новый суп, изо всех супов супище…
Потом Зоя Ярославна побывала в палатах. Под конец пришла в двенадцатую. Бочкарева мрачно спросила:
— Никак дежурите? Не завидую вам. Да и себе тоже не завидую… — Бочкарева огляделась по сторонам. — Не знаю, что и делать, может, в другую палату переведете?
— А что такое? — спросила Зоя Ярославна. — Почему вас не устраивает эта палата?
— Меня все устраивает, но не сплю ночами из-за вот…
Бочкарева кивнула на Лизину кровать.
— Засыпаю — она ревет, проснусь ночью — слышу, опять ревет, утром тоже всхлипывает, да что же это такое? Как можно такое вытерпеть? Ей что? Молодая, поревела всласть, после оклемалась, нафургонилась и давай по коридорам топать да глазами во все стороны стрелять, а я весь день, как муха осенняя, никак не могу отоспаться…
— Ну уж ты скажешь, — недовольно возразила старуха Кузьминична, сменившая отбывшую домой Медею. — И как только не стыдно? Бабенка себя от горя не помнит, шутка ли, только-только замуж вышла и на тебе — в больницу угодила, и сколько ей здесь лежать, никто не знает. Ведь верно говорю? — Она грустно покачала головой, сама же ответила: — Конечно, верно.
Кузьминичне шел уже восьмой десяток, но была она подвижной, бодрой не по годам. Дома обслуживала большую, шумную семью дочери, троих внуков, зятя, его больную сестру. Время от времени она ложилась в больницу, подлечить свой диабет, и, как только процент сахара у нее снижался хотя бы на немного, она уже начинала приставать к врачам с просьбой выписать ее.
— Без меня они пропадут, — уверяла Кузьминична. — Вот так и пропадут ни за понюшку табака, потому все они безрукие, беспомощные, одна я самая изо всех рукастая и способная…
В конечном счете ее выписывали из больницы под расписку до следующего раза, потом она снова попадала на лечение, и ее снова старались активно и действенно лечить, и она, опять не долечившись как следует, выписывалась домой.
Подобно Бочкаревой Кузьминична тоже всех и все знала, была в курсе личной жизни многих врачей и сестер, сама про себя говорила:
— Я человек многотрудный, но справедливый до последнего, к тому же — у меня глаз-алмаз, погляжу на ту же сестру или на какого доктора, хотя бы он и профессор, и все сразу ясно станет…
Кузьминична хотела еще что-то добавить, но тут в палату вошла Лиза, щеки ее румянились, должно быть вымытые холодной водой, глаза сияли.
— Сейчас причешусь и буду его ждать…